И, не дожидаясь, пока он придумает новый намёк, она развернулась и ушла.

У Насти было слишком мало сведений о Викторе Васильевиче. Больше, чем хотелось бы, но меньше, чем нужно было сейчас. Она знала, что он развелся с женой давным-давно. Вроде бы разошлись мирно. Без громких скандалов. Без делёжки имущества. Глеб никогда не рассказывал подробностей. Только однажды, когда им было лет по пятнадцать, он хмыкнул:

— Да она просто устала.

— От чего? — спросила Настя.

— От нас.

Она тогда не поняла, но больше не спрашивала.

Теперь её сердце сжалось от той мысли, что где-то в городе есть эта женщина, бывшая жена Виктора Васильевича, которая, возможно, даже не знает, что он в реанимации. А может… знает? А старшая дочь? Руслана. О ней Глеб говорил ещё реже, чем о матери. Старшая сестра, которая, кажется, всегда была взрослой. Сначала учёба, потом работа, потом она уехала, то ли за границу, то ли куда-то в Москву. Глеб не звал её на дни рождения, не говорил о ней, не показывал фотографий.

Однажды Полина спросила:

— А у тебя правда есть сестра? Или ты её придумал?

Глеб только усмехнулся и выдал:

— Она сама себя придумала.

И всё. Больше — ничего. Настя тогда даже не задумывалась, насколько странно это было. А теперь вдруг вспомнила. И поняла — найти Руслану будет сложнее, чем достучаться до Глеба. А может, и вовсе невозможно.

В голове крутилась эта мысль — что теперь делать?

Виктор Васильевич был в больнице. И у него не было никого, кроме Глеба. Но Глеб пропал десять лет назад и, разумеется, у Насти не было его контактов. Всё, что у неё было, — это блеклые воспоминания о человеке, который когда-то был её миром, а потом просто ушёл.

Она выдохнула и, не зная, что ещё делать, набрала знакомый номер.

— Настя?

Голос Полины был удивлённым, но доброжелательным, как всегда.

Настя закрыла глаза. Полина. Её подруга. Её опора. Её единственная связь с тем прошлым, которое не исчезло окончательно. Сейчас она была вся в семье, в заботах, в пелёнках и бессонных ночах. Полгода назад у неё родился малыш. Чудесный. Тёплый, мягкий комочек, который уже смеялся и пытался схватить маму за волосы. Настя любила его.

Любила видеть их с Полиной — как та носит сына на руках, как шепчет ему что-то, как улыбается. Как живёт жизнью, которой Настя, возможно, никогда не будет жить.

И ей было не по себе от того, что сейчас она собирается сказать. Кормящей маме не говорят такие вещи. Она сама бы никогда не захотела услышать подобное. Но к кому ещё ей обратиться?

Она глубоко вдохнула.

— Привет. У тебя есть минутка?

Полина немного замешкалась, но ответила быстро:

— Говори.

Настя почувствовала, как у неё сжимается горло, но отступать уже поздно.

— К нам поступил Виктор Князев.

Тишина.

— Отец Глеба. Состояние тяжёлое.

В трубке раздалось короткое потрясённое "Ох!".

— Какой ужас! Это точно он?

— Да.

Она прислонилась плечом к стене, словно её вес стал невыносимым.

— Я не знаю, сообщать ли Глебу. Он пропал из нашей жизни десять лет назад, и…

Полина даже не дала ей договорить.

— И что? Виктор Васильевич не виноват, что его сын идиот.

Настя прикрыла глаза. Вот так. Просто. Прямо. Без лишних слов.

Она провела рукой по лицу, ощущая, как от усталости горят глаза.

— … и я даже не знаю, как с ним связаться — у меня нет ни номера, ни почты.

Полина помолчала.

Настя услышала, как где-то вдалеке заплакал малыш.

Как Полина зашептала что-то в сторону — наверное, мужу, передавая ребёнка.

А потом вздохнула.

— Подожди, у меня где-то был его контакт…

У Насти забилось сердце.

— Правда?

— Да. Помнишь, мы встречу одноклассников хотели?

Настя помнила. Глупая затея. Все тогда были слишком заняты, слишком разные, слишком далёкие друг от друга. Но Полина пыталась собрать всех, и даже думала написать Глебу. Но встреча сорвалась. Глеб не приехал. И никто так и не узнал, где он.

— Напишешь ему? — тихо спросила Настя.

Полина помолчала.

А потом, чуть натянуто:

— А сама?

Настя закусила губу.

— Полечка, пожалуйста.

Полина устало выдохнула.

— Хорошо.

Её голос был уютным, тёплым. Таким же, каким был всегда.

— Только ты держи меня в курсе, ладно?

Настя кивнула. Хотя Полина не могла этого видеть.

Она не знала, как Глеб отреагирует.

Но знала одно.

Он должен узнать.

Петербург выглядел уставшим. Небо над городом давило свинцовой тяжестью, заполняя улицы туманом, промозглой сыростью и ощущением бесконечного ожидания. Вода в реках стала густой и тяжёлой, её поверхность больше не отражала дома и мосты — теперь она лишь вбирала в себя тусклый свет фонарей, превращая их в дрожащие пятна.

Листья, ещё неделю назад горевшие багрянцем, теперь утонули в лужах, став грязными комками под ногами спешащих прохожих. Ветер ходил по городу, как незваный гость — пробирался в узкие переулки, гулял по крышам, царапал старые окна, заставляя их дрожать. Он был резким, колючим, беспощадным, пробирался сквозь пальто, змеился под одеждой, заставляя людей сжиматься, натягивать шарфы и прятать руки в карманы.

Ноябрьский Петербург не любил гостей. Он не приветствовал случайных прохожих, не улыбался туристам, не подыгрывал влюблённым, мечтающим о романтике. Он встречал их сыростью, скользкими плитами мостовых, тёмными арками, откуда всегда пахло мокрым камнем и старыми подвалами.

Он не торопился открываться никому. Капли дождя ползли по стеклам машин, растекаясь, словно бесконечно медленные слёзы города. Фонари размывали свет в мокром воздухе, превращая улицы в акварельную картину, где всё расплылось и потеряло чёткость.

Музыканты у Гостиного двора упрямо играли свои мелодии, даже когда ветер сдувал ноты с их пальцев, даже когда никто не останавливался послушать. Люди спешили, наклоняя головы, шли быстро, глядя под ноги, как будто старались не замечать, как небо давит на плечи. А где-то далеко, за изгибами каналов, старые дома смотрели тёмными окнами, помня слишком много историй, о которых никто уже не говорит.

Ноябрьский Петербург дышал сыростью и молчанием.

Он не любил тех, кто возвращался.

Но всё равно ждал.

Настя только успела снять маску после утреннего обхода, чувствуя, как натянутая резинка обожгла кожу за ушами. Лёгкое раздражение от контакта словно напоминало о том, как давно её лицо не знало отдыха. Шероховатая поверхность маски оставила красные полосы на скулах, а воздух, пропитанный антисептиком, осел горечью в горле.

Смена была тяжёлой, как ноябрьское небо за окнами. Они с командой провели три сложные операции, дважды пришлось возвращать пациентов с грани. Слишком много крови. Слишком много давления. Слишком мало времени, чтобы перевести дух.

Глаза слегка покраснели от напряжения, но Настя не обращала на это внимания. Она привыкла не замечать усталости, пока работа не будет сделана. Белый халат, хоть и безупречно чистый, сейчас тяжело висел на плечах, как многотонная броня. Он был её щитом, её рабочей формой, её второй кожей, но сейчас казался лишним грузом, от которого хотелось избавиться.

Она мечтала о нескольких минутах покоя. Просто встать у окна, закрыть глаза, сделать несколько глубоких вдохов. Почувствовать, что время замедляется, хоть на мгновение.

Но стоило ей перешагнуть порог поста, как к ней сразу же шагнула медсестра. Молодая, совсем ещё девчонка, едва успевшая освоиться в больнице. Ей не больше двадцати — только недавно получила диплом, только недавно перестала вздрагивать от звуков аппаратов, только недавно научилась не теряться под давлением врачей, не бояться крови.

У неё было узкое лицо с высокими скулами, чуть вздёрнутый нос и большие карие глаза. Глаза, которые обычно светились живым блеском, но сейчас были расширены, наполнены тревогой. Волосы, спрятанные под медицинской шапочкой, словно выдавали её волнение — несколько тёмных прядей выбились из-под ткани, спутались на виске.