Она обычно была улыбчивой, расторопной, с лёгкой суетой в движениях, но сейчас замерла на месте, будто что-то её сковало. Губы слегка прикушены, дыхание чуть сбито, словно она только что пережила неприятную встречу. Взгляд метался, как у человека, который не знает, стоит ли вообще говорить вслух то, что он узнал. Но всё-таки решается.

— Анастасия Сергеевна…

Голос едва слышен. Слова звучат глухо, осторожно, словно она боится, что кто-то подслушает. Настя чувствует тревогу ещё до того, как та произносит следующее слово.

— Там к Князеву — ну, тому, тяжёлому, про которого вы спрашивали… пришли какие-то люди.

Она говорит тихо, но в голосе ощущается беспокойство.

— Говорят, что родственники. Но…

Она запинается. В груди что-то неприятно сжимается. Настя ждёт продолжения, но девушка на секунду просто молчит. Как будто обдумывает, стоит ли говорить дальше. Как будто надеется, что всё это — просто недоразумение. Потом нервно кусает губу.

Настя знает этот жест. Видела его десятки раз у испуганных пациентов, растерянных студентов, врачей, которые только что услышали плохой диагноз. Знает, что он означает сомнение. А ещё — ощущение, что что-то происходит не так, как должно.

— У нас нет их данных.

Настя смотрит на неё пристально, не перебивает.

— И…

Медсестра дрожит пальцами, сжимая край папки с картами пациентов. Белый лист чуть помялся под её руками. Она не просто волнуется. Она испугана. Настя ловит в её глазах страх — не явный, но тлеющий, как затухающая спичка в полутьме.

— Они ведут себя странно. Слишком настойчиво.

Где-то внутри щёлкнуло предчувствие. Она не была наивной. Она уже видела, как внезапно на умирающих пациентов появляются наследники. Как находятся дальние родственники, о которых никто не знал. Как заботливые племянники с искусственными улыбками через неделю подсовывают доверенности на квартиры. Она видела слишком много.

И если даже медсестра, с более скудными познаниями, чувствует тревогу, значит, что-то здесь точно не так.

— Где они сейчас?

Голос Насти прозвучал твёрдо. Без лишних эмоций, собрано и чётко.

— В палате. Только что зашли.

Настя кивнула, отбросила ощущение усталости, скинула оцепенение и уверенным шагом направилась в сторону палаты. Сейчас не время раздумывать.

Сейчас время действовать.

Когда Настя открыла дверь, в палате тут же повисла напряжённая тишина. Она словно натолкнулась на невидимую преграду, почувствовав, как воздух становится плотнее, тягуче, как перед грозой. Здесь было тихо, слишком тихо, если не считать медленного, чуть хриплого дыхания Виктора Васильевича. Пациента совсем недавно перевели из реанимации, наконец, стабилизировав состояние.

Его осунувшееся лицо было наполовину скрыто тенью, морщины залегли глубже, словно ночной кошмар не отпускал его даже во сне.

Обычная палата, таких здесь десятки, сотни. Но именно сейчас она казалась чужой, неправильной. Линолеум под ногами скрипнул, как-то неестественно громко, будто предупреждая: осторожнее, здесь чужие. Серые стены, поблёскивающие под холодным светом ламп, давили своей стерильностью. Шкафчик у стены, стандартный, белый, как в каждой палате, казался бесчувственным свидетелем всего, что здесь происходит. Всё вокруг должно было создавать ощущение безопасности. Но не сегодня.

Потому что здесь стояли двое, казавшиеся двумя хищниками в этих белых стенах. Они будто бы случайно распределились по разные стороны от кровати, но в этом не было случайности. Настя заметила, как они перекрыли выход, как будто специально выбрали позицию контроля. Нет, они не пришли по-родственному проведать больного. Они пришли забрать то, что им нужно.

Первый — высокий, худощавый, с зачесанными назад светлыми волосами. На нём был дорогой костюм, который выглядел неуместно среди стерильных простыней и медицинских приборов. Он выглядел аккуратным, ухоженным, надушенным, но слишком искусственным. Как будто играл роль, как будто слишком старался выглядеть надёжным.

Второй — коренастый, с короткими тёмными волосами, стоял чуть в стороне, наблюдая, словно охранник. У него было широкое лицо, жёсткие черты, глубокие носогубные складки, делавшие его похожим на человека, который часто улыбается. Но это была не та улыбка, что идёт от души. Это была ухмылка человека, который привык давить на других, запугивать, получать желаемое любыми способами.

Они слишком уверенно держались в этом пространстве, будто считали, что они здесь главные. Но в их глазах не было ни капли заботы. Только расчёт.

Настя остановилась у двери, сцепив руки на груди. Её взгляд был холодным, профессионально отстранённым, но внутри всё сжималось от напряжения. Она не знала этих людей, но уже понимала, кто они такие. Их выдавали не только лица, но и то, как они держались. Слишком уверенно, слишком небрежно, будто в этой палате они не в гостях, а у себя дома.

— Здравствуйте. Кто вы? И что делаете тут в неположенное время?

Её голос прозвучал ровно, но в нём читалось недовольство. Она смотрела прямо, твёрдо, не давая им пространства для манёвра.

Но их это не смутило.

Высокий повернулся к ней медленно, с той надменной ленцой, что бывает у людей, привыкших давить своим присутствием. Он окинул её липким, оценивающим взглядом и едва заметно ухмыльнулся, прежде чем наконец соизволил заговорить.

— Мы родственники. Племянники. Приехали из Москвы, как только узнали о случившемся.

Говорил он размеренно, не торопясь, как будто считал, что этого объяснения должно быть достаточно. Как будто ему даже не приходило в голову, что его могут в чём-то заподозрить. Настя не изменилась в лице, не позволила ни одной эмоции прорваться.

— Тогда почему в медицинской карте нет ваших контактов и разрешения на посещение?

Высокий моргнул, но не растерялся. Наоборот — его улыбка стала шире, словно он играл в приятную беседу.

— Ну… Всё произошло так внезапно… Мы не успели…

Он выдержал паузу, давая ей время для размышлений, но в глазах была уверенность, что она не будет задавать больше вопросов. Коренастый не улыбался. Наоборот — смотрел на Настю в упор, чуть сощурившись, с тем ленивым, холодным взглядом, в котором читалось скучающее превосходство. Как будто она была для него не человеком, а чем-то вроде временной преграды. Как будто ему уже было скучно от этого разговора, но он просто выжидал. Как будто он заранее знал, что в конце концов получит то, что хочет.

Настя смотрела прямо на них, не мигая, не отводя взгляда и чувствовала холодное бешенство, поднимающееся изнутри.

Она точно знала, что у Виктора Васильевиче не было никаких племянников, ни родных, ни двоюродных, ни внучатых по линии бывшей жены. И вряд ли они успели появиться на свет за последние десять лет. Вероятнее всего, эти двое имеют прямое отношение к нападению на этого прекрасного человека и настолько уверены в своей безнаказанности, что, не таясь явились сюда для того, чтобы… неужели для того, чтобы окончить начатое?

Блондин заметил, как изменилось её выражение лица. Его губы тронула тень усмешки, но он быстро сменил тактику. Голос стал мягче, обволакивающе-приторным.

— Вы же не хотите помешать семье заботиться о родственнике?

Слова звучали, как заученный трюк, как будто он пытался её уговорить купить ненужный товар. Голос липкий, как несвежий сироп. Настя холодно улыбнулась. Она не боялась их.

— Конечно, нет. Только у Виктора Васильевича нет родственников в Москве.

Коренастый замер.

Блондин моргнул, разрывая зрительный контакт.

— Это какая-то ошибка…

— Ошибки здесь быть не может. А теперь покиньте палату.

Настя не повысила голос, но в её словах было достаточно жёсткости. Они поняли. Но не собирались сдаваться. Коренастый, проходя мимо, наклонился чуть ближе, на нее обрушился запах тяжёлого парфюма смешанного с нотками табака. Настя не сдвинулась ни на сантиметр.