Голос его был ниже, грубее.

— Мы ещё вернёмся. Мы свои.

— Посмотрим.

Она следила за ними взглядом, пока дверь не закрылась. Как только они исчезли, она почувствовала, как напряжение в мышцах сжимает её, как стальной обруч.

Настя знала, что это ещё не конец. Такие люди не отступают ни с первой попытки, ни с десятой, они слишком привыкли к тому, что мир прогибается перед ними, что можно запугать, подкупить, надавить, и двери откроются сами собой. Они, словно акулы, почувствовавшие кровь, не собирались отпускать свою жертву, и если сейчас они ушли, то только для того, чтобы вернуться в более удобный момент, когда не будет ни врачей, ни свидетелей, когда никто не встанет у них на пути.

Они были уверены в своей безнаказанности, в том, что всё решаемо, что очередная преграда — всего лишь вопрос времени и подходящего подхода, но Настя не собиралась становиться частью их плана, не собиралась делать вид, что ничего не происходит, и уж точно не собиралась позволить им приблизиться к Виктору Васильевичу снова.

Первым делом в голову пришла мысль о следователе, который вёл дело о нападении, но она тут же ощутила неприятную волну скепсиса. Следователь появился в больнице всего один раз, провёл в отделении не больше двадцати минут, мельком взглянул в карту пациента, что-то для галочки отметил в блокноте, пробормотал дежурное «Как его состояние?», даже не глядя в глаза, и исчез, словно его работа здесь была выполнена.

Конечно, у всех свой темп работы, и возможно, он по уши загружен, но Настя видела таких людей раньше — равнодушных, уставших, работающих по инструкции, не выходящих за рамки протокола, потому что иначе придётся утонуть в лишней бумажной работе, в сложностях, в неприятных деталях, которые легче оставить кому-то другому. Он не задал ни одного вопроса, который мог бы помочь в расследовании, даже не пытался взять показания у пострадавшего, пусть и в его состоянии это вряд ли было возможно.

Сложилось ощущение, что дело уже перекочевало в разряд тех, что ведутся формально, просто потому что так положено, и никого в полиции на самом деле не волнует, кто именно отправил Виктора Васильевича в реанимацию и с какой целью.

Но это не означало, что Настя ничего не будет делать. Конечно, она тут же попросит медсестру позвонить следователю, сообщить о визите этих двоих, о подозрительных «племянниках» из Москвы, которые появились как по расписанию, но она не наивная девочка и понимает, что этого будет недостаточно. Одного звонка мало, если полиция не проявляет интереса к этому делу с самого начала, то и сейчас вряд ли кто-то всерьёз займётся этими людьми.

Они уже проделали такое не раз, знают, где пригнуть голову, где дать деньги, где сделать вид, что их вообще не существует, и Настя не собиралась сидеть сложа руки, ожидая, когда эти двое вернутся снова, уже с новыми методами, с новыми угрозами, возможно, с поддельными документами, которые окажутся достаточными для тех, кто легко закрывает глаза на подобные детали.

Она развернулась и уверенным шагом направилась в кабинет заведующего. Она знала, что этот разговор не будет простым, но у неё не было выбора. Виктора Васильевича нужно перевести, причём срочно, туда, где его никто не найдёт, даже если заплатят, даже если подключат связи.

Настя прекрасно знала, как работает больница: всегда найдутся те, кто за определённую сумму закроет глаза, пропустит кого надо, подделает данные, подвинет пациента в списке, поменяет палату на более удобную. И чем крупнее город, чем влиятельнее люди, тем легче размываются границы между допустимым и тем, что должно быть невозможным.

Главврач Поздняков, конечно, тоже об этом знал, но ему было плевать. Он не любил, когда молодые врачихи проявляют инициативу, вмешиваются в процессы, о которых их никто не спрашивал, когда они ведут себя так, словно что-то решают. Он мог воспринять её просьбу как личную обиду, как нарушение иерархии, но Настю это не останавливало. Если она не добьётся перевода официально, то сделает всё возможное, чтобы это произошло неофициально, но оставить Виктора Васильевича здесь — значит, просто ждать, когда его добьют.

Она вышла в коридор, чувствуя, как напряжение сдавливает плечи, как будто кто-то невидимый давит сверху. В голове уже складывался чёткий план. Она не знала, сколько у неё времени, но точно понимала, что его мало. Они вернутся, и в этот раз не будут вежливыми, не станут улыбаться, изображать заботливых родственников, не станут подбирать слова. В этот раз они придут, чтобы решить вопрос. И если полиция не собирается их останавливать, это придётся сделать ей.

Коротко постучавшись, Настя толкнула дверь и вошла в кабинет заведующего.

В воздухе стоял тяжёлый запах табака, несмотря на запреты, и аромат давно остывшего кофе, который так и остался нетронутым в чашке на столе. На разбросанных перед ним бумагах виднелись размашистые пометки — то ли от усталости, то ли от раздражения. Но стоило ему увидеть её, как выражение лица едва заметно изменилось.

Он мгновенно выпрямился в кресле, взгляд оживился, губы скользнули в ленивую ухмылку.

— Настенька, какая приятная неожиданность.

Голос его был чуть ниже, мягче, с той ноткой снисходительности, которую он всегда позволял себе в разговоре с ней.

Он медленно откинулся на спинку кресла, с явным удовольствием разглядывая её, будто ожидал, что сейчас она покраснеет, опустит глаза или начнёт оправдываться за свой приход.

— Что-то случилось? Или ты наконец решила принять моё приглашение?

Он облизнул губы, бросил взгляд на бутылку коньяка, что пряталась в глубине полки.

Настя едва не закатила глаза.

— Да. Случилось. В палату Князева ломились посторонние. Подозрительные личности, представляются родственниками, но в базе их нет. Они уверены в своей безнаказанности и в том, что никто их не остановит.

Она говорила быстро, чётко, без колебаний.

Но его эта информация ничуть не взволновала.

Заведующий лишь устало потер переносицу, как будто проблема не стоила даже пяти минут его внимания.

— Настя, у нас больница, а не частный клуб. Если у них есть документы, мы не имеем права их не пустить.

— А если их нет? Или если они поддельные? Вы ведь понимаете, что это могут быть аферисты? Что, возможно, именно они организовали нападение, а теперь хотят добить его прямо здесь, в больнице? Они уверены, что их никто не остановит!

— Вот пусть этим и занимаются те, кто должен. Есть специально обученные люди в погонах, не так ли?

Голос его оставался ленивым, словно он уже заранее знал, что не будет ввязываться в это.

Но вот взгляд…

Взгляд с нескрываемым интересом медленно скользил по ней, словно он уже передвинул этот разговор из категории работы в нечто более личное.

— Знаешь что, Кольцова? Давай не будем портить вечер. Оставь этих… “подозрительных личностей” тем, кому положено этим заниматься, а сама — останься.

Его голос стал чуть тише, чуть мягче, как будто он был чертовски уверен, что она хотя бы задумается.

— Я обещаю, что ты не пожалеешь.

Настя смотрела на него, не мигая.

Неужели он правда считает, что она останется здесь, когда внизу, в палате, человек, которого чуть не убили, а сейчас кто-то вполне может вернуться, чтобы довести дело до конца?

Неужели он всерьёз думает, что ей плевать?

Его взгляд стал более внимательным, он ждал, что она смутится, отвернётся, может быть, скажет "не сейчас".

Но её лицо не дрогнуло.

— Спасибо, но у меня другие планы, Степан Петрович.

Она развернулась и уверенным шагом вышла из кабинета.

Он проводил её взглядом, чуть прищурившись, и ухмыльнулся.

Настя больше не слышала, но могла бы поклясться, что он тихо пробормотал:

— Ты ещё передумаешь, Кольцова.

Но она знала, что не передумает.

Она не собиралась играть в его грязные игры.

Её мысли были заняты Князевым.