Он кивнул, не улыбаясь. Завёл двигатель.

— Я обещал заехать к тебе, — напомнил он. — За вещами.

— Спасибо, — сказала она. — Правда, я сейчас не уверена, что помню, где у меня дома лежат носки.

Машина тронулась. Несколько минут они ехали молча, и это молчание было правильным. Не напряжённым, а рабочим, как у людей, которые слишком устали, чтобы заполнять паузы.

— Нам удалось кое-что зафиксировать— сказал Матвей, не глядя на неё.

Настя повернула голову.

— Что именно?

— Проникновения. Камеры, пропуска, временные окна. Есть подтверждения, откуда у них доступ, кто именно их пускает и в какое время. Есть фото, видео, логи. Всё красиво.

Она моргнула.

— Серьёзно?

— Более чем. И, между прочим, — он коротко усмехнулся, — твоя утренняя настойчивость очень помогла. Когда ты начала задавать вопросы, они начали дёргаться. А дёргающиеся люди всегда светятся на камерах ярче.

Настя закрыла глаза на секунду и почувствовала, как внутри что-то понемножку отпускает.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Правда.

И всё же вопрос, который крутился в голове весь день, никуда не делся.

— Матвей… — она повернулась к нему. — Я всё равно не понимаю. Зачем они это делают? Зачем терроризировать старика, который и так еле держится? Что они хотят этим добиться?

— Смотри, — начал он спокойно. — Для таких людей страх работает как инструмент. Они не хотят, чтобы он что-тосделал. Они хотят, чтобы он не сделал.

— Не заговорил, — тихо сказала Настя.

— Именно. Но есть нюанс. — Матвей бросил на неё быстрый взгляд. — Старик уже всё, что мог, рассказал. Документы есть. Информация ушла. Поэтому сейчас они работают не на результат, а на контроль.

— Контроль чего?

— Его состояния. Его окружения. Реакций. Они приходят, смотрят, кто рядом. Кто нервничает. Кто задаёт вопросы. Кто может стать слабым звеном. И ещё… — он сделал паузу. — Они хотят показать: «Мы рядом. Мы можем зайти даже сюда. Не расслабляйся».

Настя передёрнулась.

— То есть это демонстрация.

— Да. И проверка. — Он помолчал. — И, если честно, это значит, что у них всё совсем плохо. Когда остаётся только давление — значит, другие рычаги не работают.

Они подъехали к её дому. Обычная парадная, обычный двор, знакомые окна. Настя вдруг поймала себя на странной мысли: ещё недавно это место было домом. Сейчас — ощущается просто точкой на карте.

Матвей поднялся с ней. Постоял в коридоре, пока она быстро, почти не глядя, закидывала в спортивную сумку самое необходимое: бельё, футболку, зарядку, косметичку. Всё происходило буднично, как сборы в короткую поездку, и от этого было ещё страннее.

— Всё, — сказала она. — Я готова.

По дороге назад они заехали в ту самую кулинарию, которую Матвей уже успел полюбить.

— Я не вывезу сегодня готовку, — честно сказала Настя, глядя на витрину.

— Я надеялся, что ты это скажешь, — ответил он. — Потому что я тоже.

Квартира на Лиговском встретила их тишиной. Не той уютной, когда всё на месте, а глухой, настороженной. Настя шагнула внутрь первой — и сразу поняла.

— Глеб? — позвала Настя, уже зная ответ.

Тишина. Сердце ухнуло вниз резко, без предупреждения.

Ещё на что-то надеясь она быстро обошла комнаты, поочередно дернула двери в ванную и туалет.

— Его нет, — сказала она, и это прозвучало не как констатация, а как приговор.

Матвей уже доставал телефон.

— Спокойно, — сказал он, хотя по мужчине было заметно, что сам он далеко не спокоен. — Сейчас разберёмся.

Настя стояла посреди квартиры с сумкой в руках и вдруг поняла: усталость исчезла. Совсем. Её будто выключили.

Осталось только пустота и холодная злость.

Он не усидел.

Если честно, спокойно сидеть было невозможно.

Не из-за боли — с ней как раз всё было предсказуемо и управляемо. Обезбол работал, повязка держалась, подушка под боком лежала правильно, тело соглашалось на аккуратные движения и короткие паузы. Боль была честной, физической, без сюрпризов. С такой Глеб умел договариваться.

Невыносимо было другое — лежать.

Лежать и ждать.

Квартира на Лиговском была слишком тихой. Не уютной тишиной, когда засыпают после длинного дня, а той вязкой, настороженной, в которой всё будто затаилось. Тишиной места, где ничего не происходит, потому что все ждут, что что-то должно случиться.

Глеб лежал и слушал дом. Дом жил своей жизнью. Равнодушной, старой, петербургской. Где-то этажом выше глухо упало что-то тяжёлое, как будто уронили табурет или чемодан. В соседней парадной хлопнула дверь — резко, с характерным металлическим эхом. Во дворе проехала машина, шины прошуршали по мокрому асфальту. Потом всё снова замерло.

Город дышал. Ровно. Спокойно. Как будто его вообще не касалось, что в одной из квартир лежит человек с дыркой в боку и слишком ясной головой.

А Глеб не дышал так же спокойно. Он дышал поверхностно, экономно, будто берег воздух.

Настя ушла. Матвей заехал сам, быстро набил холодильник чем-то полезным и исчез так же бесшумно, как появился. Успел только бросить, что они зафиксировали и оформили какую-то мелкую возню: чьи-то перемещения, входы-выходы, попытки пощупать периметр. Это было правильно. Рационально. Безопасно. И до смешного мелко. Такой ерундой акулу за зад…ний плавник не ухватишь.

Матвей ушёл. Остались инструкции, короткие фразы «если что — звони», люди «на подстраховке», которых он чувствовал, но не видел. И чёткое, неприятное понимание: его аккуратно поставили на паузу.

Положили на полку.

Как фарфоровую вазу — дорогую, хрупкую, с историей. Такую, которую страшно тронуть, потому что разобьётся, но ещё страшнее оставить без присмотра.

Глеб криво усмехнулся, глядя в потолок.

Он никогда не был вазой.

Он был тем, кто эти вазы ронял — не из злости, а из необходимости. Тем, кто привык двигаться, когда опасно. Делать шаг туда, где другим хочется отойти назад.

Глеб перевёл взгляд на потолок и задержался на трещине в штукатурке — тонкой, разошедшейся, как паутина. Ремонт здесь явно был недавний, аккуратный, но дом всё равно оставался старым. Из тех, что не подстраиваются под людей, а требуют, чтобы подстраивались под них.

Мысли снова вернулись к Зотову. Не к деньгам — деньги были следствием. Не к схемам — схемы были инструментом. Даже не к документам — документы были лишь поводом.

Он думал о манере.

Зотов действовал грубо. Не просто жёстко — топорно. Давление, запугивание, силовое присутствие, демонстративные визиты в больницу. Старые приёмы, которые работали двадцать лет назад и продолжали работать на тех, кто привык, что мир не меняется.

Слишком уверенно. Слишком нагло. Слишком неумно.

Глеб прокручивал события в голове, как кадры плохого, но показательного фильма. Нападение на отца — не точечное, не аккуратное, а с расчётом на страх. Попытка дожать его в больнице — через чужие руки, через систему. Выстрел по нему самому — поспешный, нервный, не выверенный.

Он понял это не сразу. Но когда понял — стало по-настоящему интересно.

Зотов торопился.

А такие люди торопятся только в одном случае — когда у них заканчивается выдержка.

Если бы он был уверен, что документы не всплывут, он бы действовал иначе. Тише. Через юристов, посредников, случайные совпадения. Он бы не светился в больнице, не дергал людей, не пугал старика так грубо.

Но он пугал.

Значит, боялся сам.

Глеб медленно выдохнул и почувствовал, как внутри вместо тревоги появляется холодная, чёткая злость. Не ярость — ярость мешает. Это было другое. Почти спокойное осознание.

Зотов не умеет проигрывать тихо.

Он из тех, кто идёт до конца, даже если конец уже близко. Из тех, кто, чувствуя, что почва уходит из-под ног, начинает лупить по столу кулаком, надеясь, что мир испугается шума.