Настя не дала ему договорить.

— Тогда покажите удостоверение. И приказ на проверку. Или хотя бы распоряжение главврача.

Пауза была микроскопической — полсекунды, не больше. Но Настя её увидела. И почувствовала — так же чётко, как хирург чувствует, где ткань пошла не так.

— У меня… — он словно вспомнил, что должно быть дальше, и потянулся к карману халата.

— Документы, — повторила Настя уже холоднее. — Сейчас.

Он продолжал делать вид, что ищет. Слишком долго. Слишком демонстративно.

И в этот момент из-за угла донёсся знакомый голос завотделения — громкий, раздражённый, такой, будто он всегда разговаривает не с людьми, а с проблемами.

— Настя Сергеевна! Вы почему не на планёрке?

Настя на секунду закрыла глаза.

— Я… Степан Петрович, тут мужчина из…

— Всё потом, — отрезал он. — Сейчас — планёрка.

Она повернула голову к заведующему, кивнула, обозначая «иду», а потом снова посмотрела на мужчину в халате.

Тот уже отступал.

— Я зайду позже, — сказал он ровно, словно это он здесь решает, когда и куда заходить, и направился к лестнице.

На планёрке Настя сидела с ровным лицом. Кивала там, где нужно. Делала пометки в блокноте, не видя ни строк, ни слов. И первое, что она сделала, выйдя из кабинета, — достала телефон и написала Матвею:

«У палаты Виктора Васильевича был незнакомый мужчина. В халате. Представился админконтролем. На просьбу показать документы начал тянуть время. Заведующий увёл меня на планёрку и этот вроде тоже ушёл.»

Ответ пришёл почти сразу:

«Принято. Не высовывайся.»

Настя поморщилась, но решила считать это заботой, а не приказом. Так было проще — иначе пришлось бы признать, что даже здесь, в больнице, она больше не хозяйка ситуации. А этого она пока не была готова себе позволить.

Она всё равно зашла к Виктору Васильевичу сразу после планёрки.

Палата встретила её полутенью. Жалюзи были прикрыты, свет из окна падал полосами, вычерчивая на стене блеклые прямоугольники. Виктор Васильевич лежал неподвижно, будто стараясь занимать как можно меньше места в этом пространстве.

Он выглядел хуже, чем два дня назад. Губы сухие, потрескавшиеся, кожа сероватая, словно из неё вымыли все краски. Глаза мутные, воспалённые от недосыпа, с той самой пустотой, которая появляется не от боли, а от постоянного напряжения. Руки лежали поверх одеяла неестественно аккуратно, будто он боялся пошевелиться лишний раз — как будто любое движение могло что-то спровоцировать.

Насте не нужно было гадать, что на него так повлияло. Всё было слишком очевидно. И запугивания этих «людей в халатах», и постоянное ощущение, что за тобой наблюдают, и ранение сына, которое невозможно выкинуть из головы, даже если тебе колют успокоительное.

— Доброе утро, Виктор Васильевич, — сказала Настя мягко. — Как вы?

Он повернул к ней голову не сразу, будто ему понадобилось время, чтобы понять, кто перед ним. Потом попытался улыбнуться. Уголки губ дрогнули, но улыбка так и не сложилась.

— Живой, — выдохнул он. — Привет, Настенька… Спасибо, что зашла.

Настя подошла ближе, отодвинула стул, села. Включилась автоматически — давление, пульс, назначения. Глаза скользили по листу, пальцы привычно проверяли манжету, но внутри всё время присутствовало ощущение, что она сейчас делает что-то важнее любой медицинской процедуры.

— Сон был? — спросила она, не поднимая головы. — Боль беспокоит?

— Сон… — он замялся, отвёл взгляд к окну, где свет резал стену полосами. — Сон плохой.

Он сказал это слишком коротко, слишком аккуратно. Настя сразу поняла: речь не о кошмарах и не о неудобной подушке.

— Понятно, — кивнула она. — Аппетит?

— Какой там аппетит… — он усмехнулся криво.

— К вам кто-то заходил сегодня утром? — спросила она тихо, почти буднично, как будто интересовалась температурой воздуха.

Виктор Васильевич напрягся сразу. Не резко — едва заметно. Но для Насти этого было достаточно. Плечи стали чуть жёстче, пальцы сжались.

— Из… администрации, — сказал он неуверенно. — Говорил… проверка. Спрашивал, как я себя чувствую.

Он старался говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул на последнем слове.

Настя не перебивала. Не кивала. Просто ждала.

— Что ещё? — спросила она через пару секунд.

Старик сглотнул. Долго, шумно, как человек, у которого пересохло во рту не от обезвоживания, а от страха.

— Сказал… — он запнулся и посмотрел на неё так, будто искал разрешения продолжать. — Сказал, что сын мой… слишком много бегает.

У Насти внутри всё сжалось. Резко, до боли под рёбрами.

— Так и сказал? — уточнила она.

Виктор Васильевич кивнул.

— Спокойно так… — добавил он. — Будто совет давал. Мол, не стоит. Не полезно.

Настя почувствовала, как внутри поднимается злость.

— И что вы ему ответили? — спросила она.

— Ничего, — почти шёпотом сказал он. — Я ничего не сказал.

Она протянула руку и накрыла его ладонь своей — быстро, крепко, без колебаний. Его кожа была сухой и холодной.

— Правильно, — сказала Настя твёрдо. — И дальше так же. Никаких разговоров. Ни о сыне, ни о делах, ни о чём вообще. Даже если это человек в халате. Даже если улыбается и говорит вежливо. Понимаете?

Он посмотрел на неё долго, внимательно.

— Понимаю, — кивнул он наконец.

Настя ещё немного посидела рядом, задала пару формальных вопросов, поправила одеяло. Потом встала.

— Я зайду позже, — сказала она. — Если что-то понадобиться — сразу зовите медсестру. И никому ничего не объясняйте. Даже если будут настаивать.

— Хорошо, — ответил он. — Спасибо тебе.

Она вышла из палаты с ровным лицом, закрыв за собой дверь аккуратно, без хлопка.

День после этого разговора пошёл не просто тяжело. Он навалился сразу, без переходов, как это умеет делать только больница.

Две плановые операции, на которые Настя шла уже с внутренним запасом усталости, прошли напряжённо, но предсказуемо: чёткие команды, отточенные движения, короткие фразы через маску. Организм работал на автомате, как хорошо настроенный механизм, которому всё равно, что у его владельца внутри клокочет совсем другая жизнь. Руки не дрожали, голос был ровным, решения принимались быстро, профессионально, без лишних эмоций.

А потом втиснулась внеплановая.

Парень восемнадцати лет. Худой, с ещё не оформившимися чертами лица и глазами, в которых слишком рано поселился взрослый страх. ДТП, тяжёлая травма, счёт шёл не на часы — на минуты. Настя даже не успела подумать, просто вошла в операционную и сказала вслух то, что всегда говорила в такие моменты:

— Работаем.

И они работали. Жёстко, быстро, на грани. Пот лился по спине, перчатки меняли одна за другой, кто-то ругался сквозь зубы, анестезиолог бросал короткие цифры. Настя чувствовала, как усталость пытается проломить её изнутри, но не позволяла. Не сейчас. Потом. Когда выйдет.

Парня вытянули. Не идеально, не на «ура», но живого. И это было главное.

А дальше бумаги.

Гора документов. Протоколы, назначения, согласования, подписи. Бумаги, которые нужно заполнитьпрямо сейчас, потому что завтра будет новая гора, и ещё одна внеплановая, и ещё один день, в котором не будет паузы. Настя сидела в ординаторской, машинально заполняя строки, и ловила себя на том, что буквы уже плывут.

Когда она наконец вышла из больницы, на улице уже было темно. Петербург этим вечером тоже выглядел уставшим: мокрый асфальт отражал фонари, редкие прохожие шли, уткнувшись в воротники, машины двигались медленно, будто им не хватало сил куда-то торопиться.

Матвей ждал у входа, опираясь на капот машины. Увидев её, выпрямился.

— В порядке? — спросил он без иронии.

— Формально — да, — ответила Настя, устраиваясь на пассажирском сиденье и впервые за день позволяя себе просто откинуться назад. — Эмоционально — не уверена.