Потому что, едва он переступил порог, его встретил совсем другой мир.

Здесь пахло уютом.

Это был не просто тёплый воздух после питерской сырости. Запах котлет, специй, чего-то невероятно вкусного и манящего, чего-то, что заставило его желудок мгновенно вспомнить, что он, оказывается, не ел уже много часов. И поверх этого аромата — ещё один, знакомый, родной, почти забытый за годы, но всё ещё безошибочно узнаваемый.

Он мысленно назвал его «Настин аромат».

Чуть сладковатый, с нотками кофе, пудры, чего-то тёплого и лёгкого, неуловимого, но отчётливо её. То, чем всегда пахло рядом с ней. То, что однажды глубоко засело у него в памяти.

Он глубоко вдохнул его и, лениво улыбнувшись, бросил в сторону кухни:

— Готовишь что-то исключительно для себя или мне тоже хватит?

Из кухни донёсся характерный вздох.

— О, я знала, что ты появишься именно в этот момент. Чистая интуиция.

— Неужели ты начала верить в знаки судьбы? — Глеб направился к источнику аппетитного запаха.

— Нет, я просто давно тебя знаю, — хмыкнула Настя, расставляя тарелки. — Ты появляешься ровно тогда, когда есть горячая еда.

Глеб без зазрения совести вытащил котлету прямо из глубокой тарелки, пока она не успела возмутиться, и тут же зажмурился, моментально обжигаясь.

— Чёрт, Настя, ты их прямо из ада достала? — Он дунул на котлету, но, разумеется, продолжил её жевать.

Настя покачала головой:

— Ты хоть вкус-то чувствуешь, или у тебя уже обугленный язык?

— Вкус? Боль? Какая разница. Всё равно божественно, — ухмыльнулся он, продолжая наслаждаться процессом.

Она тихо хмыкнула, но спорить не стала.

Глеб уселся за стол, лениво откинувшись на спинку стула, и на мгновение позволил себе просто быть здесь.

Он следил за тем, как Настя ловко накладывает ужин в тарелки и, чуть прикусывая губу, сосредоточенно делит сваренные макароны на две кучки. Движения её были быстрыми, отточенными, но вместе с тем такими мягкими, будто она делала это не машинально, а с каким-то внутренним смыслом.

В его груди перестало давить, словно все тревоги на миг отступали, оставляя только ощущение, что вот этот вечер, вот этот запах, вот этот звук тарелок, стука ложек о керамику — это и есть настоящее.

Будто ему снова пятнадцать, и его самая большая проблема в жизни — это отвалившееся колесо от велосипеда.

Но слишком быстро всплывали другие мысли. Мысли, которые он не мог позволить себе забыть. Мысли о том, что тащит Настю за собой в историю, в которую ей лучше бы не лезть. Но, с другой стороны… без неё он может не вывезти.

— Очень вкусно! Может, пора сделать это правилом? Ты готовишь, я ем.

— Это не правило, а натуральная эксплуатация, — фыркнула она.

— Ну, или давай иначе: ты иногда готовишь, а я всегда раздаю ценные указания.

— Вот это уже похоже на тебя.

После ужина Глеб, разумеется, не дал ей возможности закрыться в спальне. Аргументы были настолько железобетонные, что даже спорить было бессмысленно. Он начал с лёгкого, почти небрежного захода, но его хитрое прищуривание сразу выдавало — он давно всё просчитал.

— У меня есть должок перед тобой, — протянул он, облокотившись на спинку дивана и выглядя вопиюще самодовольным.

Настя тут же нахмурилась, подозревая подвох.

— Не может быть, — медленно проговорила она, с наигранным удивлением. — Ты хочешь сказать, что признаёшь, что что-то мне должен?

Глеб фыркнул, словно подобная мысль была абсолютно нелепой.

— Ну, это громко сказано, — хмыкнул он, качнув головой. — Просто я практически выторговал у тебя совместный кинопросмотр. А я человек принципов. Если мы его отменим, это будет уже нарушение всех устоев.

— Глеб, напомни мне, почему я всё ещё попадаюсь на это?

— Потому что ты добрая, наивная душа, — он наклонился чуть ближе, с лукавой улыбкой. — И не можешь отказать такому очаровательному человеку, как я.

— Очаровательному? — она драматично вздрогнула. — Фу, Глеб, у меня аж кожа зачесалась от этого.

— Это называется осознание истинных чувств, — абсолютно серьёзно заявил он.

Настя посмотрела на него с таким выражением, будто всерьёз подумывала пересмотреть свои жизненные решения, но, разумеется, через пятнадцать минут всё равно оказалась рядом с ним на диване.

Выбор фильма затянулся настолько, что, казалось, его можно было бы экранизировать отдельно — в жанре комедийной драмы с элементами психологического триллера.

Сначала они пытались рассуждать логично, приводить аргументы и даже делать вид, что готовы учитывать вкусы друг друга. Затем перешли к стратегии давления: Глеб включил свой фирменный взгляд "я страдаю, неужели тебе меня не жалко?", а Настя в ответ скрестила руки на груди и напомнила, что его страдания в последний раз помогли ему выклянчить у неё последний кусок шоколадки, и этот номер больше не пройдёт.

— Я согласна на этот боевик, если ты в следующий раз будешь смотреть со мной драму, — произнесла Настя с нарочитой добротой в голосе, улыбаясь так сладко, что Глебу сразу захотелось проверить, не подсыпала ли она яду в его ужин.

— Женщина, в следующий раз я уеду обратно в Америку, и ты меня не найдёшь, — без тени сомнений заявил он.

Настя понимающе кивнула, даже слишком охотно.

— Глеб Князев, ты даже не представляешь, как мне нравится этот план. Готова помочь тебе собрать чемодан прямо сейчас, подобрать билет в один конец и даже помахать самолёту на прощание.

— Нет, так просто ты от меня не избавишься, — с самым самодовольным видом заявил Глеб, устраиваясь на диване поудобнее.

Настя тяжело вздохнула, но не ушла.

В ход пошли аргументы из разряда:

— Настя, ты посмотри, какой трагичный главный герой! Он ведь почти как я!

— Глеб, у него погибла вся семья, его воспитали волки, а в финале он жертвует собой ради спасения мира. А ты просто очень любишь эффектно заходить в помещение.

— Лишние подробности, — отмахнулся он. — Тогда берём вот этот боевик.

— Глеб.

— Окей, а этот?

— Глеб.

— Ладно, ладно, без жертвенности и волков.

В конце концов, они сошлись на нейтральном варианте — фильме, который не заставлял его мучиться от скуки, а её — страдать от переизбытка взрывов и ненужного пафоса.

Просмотр фильма из легкой беседы с саркастическими комментариями быстро перерос в полноценную дискуссию. Настя и Глеб азартно спорили, выясняя, где в этом фильме логика, кто из персонажей тупее и зачем сценаристам понадобилось вводить сцену, не имеющую ни малейшего смысла.

— Ну скажи мне честно, вот если бы ты была в таком доме, в котором каждую ночь слышатся странные звуки, ты бы пошла в подвал в одной майке и с телефонным фонариком? — Глеб сжал переносицу, глядя на экран с выражением глубокой скорби.

— Конечно нет, — пожала плечами Настя. — Я бы уехала в другую страну, сменила имя и начала новую жизнь.

— Вот! — он ткнул пальцем в экран, где героиня, естественно, уже спускалась в подвал. — А она идёт! Специально, чтобы её прирезали!

— Ну, ты же понимаешь, что тогда фильм закончился бы через двадцать минут?

— И что? Лучше бы вообще не начинался.

Спор длился ещё минут двадцать, прежде чем Глеб вдруг заметил, что Настя подозрительно затихла и не реагирует на его сверх смешные комментарии.

Он повернул голову.

Она спала.

Глаза закрыты, дыхание ровное, губы чуть приоткрыты. Её тело расслабилось, будто всё напряжение дня наконец-то ушло, оставляя её в этой редкой, хрупкой тишине.

Глеб задержал взгляд.

Тихо. Спокойно. Совершенно безмятежно.

Он вдруг понял, что ещё не видел эту "взрослую" Настю вот такой. Обычно она была сосредоточенной, собранной, полной внутреннего напряжения. Даже когда она смеялась, в ней всегда чувствовалась эта невидимая струна, натянутая где-то в глубине души. А сейчас — ничего. Только усталость и доверие, выраженное в том, что она позволила себе уснуть рядом с ним.

Глеб медленно, осторожно, чтобы не разбудить, протянул руку, подхватил плед и накрыл её.