Глеб управился ещё быстрее. Он вообще сегодня двигался иначе. Осторожно, но без прежней скованности. Словно боль отступила на второй план, уступив место усталости и странному, непривычному ощущению завершённости.

Матвей приехал вовремя — как и всегда. Окинул взглядом почти пустую квартиру, хмыкнул.

— Переезд года, — заметил он. — Даже грузчиков вызывать не пришлось.

Потом сделал паузу, словно прислушиваясь к себе, и добавил с кривой усмешкой:

— Знаете, я с вами всё время чувствую себя как с собственными детьми. Только дети хотя бы не лезут под пули.

— Не обобщай, — лениво отозвался Глеб, застёгивая куртку. — Дети бывают разные.

— Но вряд ли кто-то из них способен заказать бронежилет через службу курьерской доставки еды.

Настя не удержавшись фыркнула.

Прощались тепло. Не формально, не «на всякий случай», а по-настоящему — так, как прощаются люди, которые уже всё друг другу сказали. Без обещаний созваниваться, наконец-то без фраз «если что».

Глеб молча достал телефон и перевёл Матвею сумму. Большую. Красивую.

Матвей посмотрел на уведомление и приподнял бровь.

— Ты всё-таки псих, — констатировал он спокойно.

— Зато благодарный, — пожал плечами Глеб.

Матвей усмехнулся, убрал телефон и хлопнул его по плечу — аккуратно, зная, куда можно.

— Постарайтесь хотя бы недолго пожить как нормальные люди.

— Мы попытаемся — улыбнулась Настя.

Вопросов о том, куда дальше, не возникло. Утро поджимало, город просыпался быстрее, чем хотелось, и решение получилось простым: ехать сразу в больницу. Настя — на работу. Глеб — к отцу.

Город просыпался быстрее, чем хотелось. Свет уже просачивался между домами, машины тянулись по улицам ровным потоком, не раздражённым, не спешащим. Петербург был темным, спокойным, привычным, как будто ничего особенного в нём не происходило. Настя смотрела в окно и чувствовала, как внутри постепенно выстраивается рабочий порядок, тот самый, в котором нет места лишним мыслям.

К больнице они подъехали почти молча. Не потому, что нечего было сказать, просто слова казались избыточными. Настя наклонилась к Глебу, быстро поцеловала его в щёку, уже открывая дверь машины. Касание получилось лёгким, почти мимолётным, но она всё равно на секунду задержалась, словно проверяя, что он здесь.

Потом исчезла за стеклянными дверями служебного входа.

Внутри всё сразу встало на свои места. Белый свет, запах антисептика, голоса, шаги. Настя переоделась, убрала волосы, надела халат. Планёрка прошла быстро. Обход не выбился из привычного ритма. Первая операция началась вовремя. Руки работали точно, голова включилась мгновенно, тело двигалось так, будто последние дни были не с ней.

Глеб в это время шёл другим маршрутом.

Палату отца он нашёл сразу. Виктор Васильевич сидел на кровати, без капельницы, в больничной рубашке, чуть сгорбленный. Он выглядел уставшим, но живым. Не тем бодрым, почти показным мужчиной, каким его запомнил Глеб перед отъездом много лет назад. И не тенью из чужих рассказов. Просто пожилым человеком, которому было страшно и который слишком долго делал вид, что справляется.

Они сидели рядом долго.

Говорили негромко, без пафоса, без правильных формулировок. Слова были простыми и иногда неловкими. Про страх, который оказался сильнее гордости. Про ошибки, которые совершаются быстрее, чем осознаются. Про молчание, которое разрушает незаметно, но надолго.

Виктор Васильевич впервые не отвёл взгляд.

— Я должен был сказать раньше, — произнёс он тихо. — Прости.

Глеб молчал несколько секунд, потом кивнул.

— И ты меня прости, — ответил он. — Только давай без драм. Мы всё-таки не в романе.

Он попытался усмехнуться, и это получилось криво, но достаточно, чтобы разговор закончился именно там, где нужно.

Выходя из палаты, Глеб задержался в коридоре. Он заметил главврача. Того самого, чей голос Настя слишком часто вспоминала с раздражением. Того, кто позволял себе лишнее, пользуясь положением и уверенностью в собственной безнаказанности.

Глеб подошёл сам.

Разговор был коротким. Вежливым. Слишком вежливым для того, чтобы оставить пространство для сомнений. Без криков, без жестов, без угроз в привычном смысле слова.

Но главврач слушал внимательно.

Когда Настя узнала об этом, она не подняла глаз от карты пациента. Просто хмыкнула.

— Ты опасный человек, — сказала она ровно.

— Просто не люблю слизняков, — ответил Глеб.

Он не стал задерживаться. Ушёл так же, как привык, не объясняя, куда именно и зачем. Настя смотрела ему вслед несколько секунд, потом вернулась к работе.

Вечером она вернулась домой — по-настоящему домой, в свою квартиру, где каждый звук был знаком, каждая тень — привычной, каждая пауза — своей.

Ключ провернулся в замке легко, без сопротивления. Этот звук обычно успокаивал её, ставил точку в дне. Но сегодня — нет. Уже сделав шаг внутрь, Настя вдруг поняла: она здесь не одна.

Не интуицией даже — телом. Воздух был чуть теплее. Чужое присутствие ощущалось в мелочах.

Пальто — его пальто — висело на крючке у двери, небрежно, как он всегда и вешал. Ботинки стояли у стены, носками вразнобой, словно их сняли на ходу.

Настя замерла на секунду. Она была уверена, что сегодня его не увидит. Что всё закончилось правильно и логично: он вернётся в отель или поедет обживать квартиру отца, раз история закрыта, опасность ушла, каждый может наконец разойтись по своим жизням. Так было бы… разумно.

В груди вспыхнуло сразу несколько чувств — удивление, раздражение, странная радость. Она так и не решила, чего больше хочется: закатить глаза или улыбнуться. В итоге просто разулась, повесила куртку и, не раздумывая, пошла на кухню.

И там всё сложилось в цельную картину.

Стол был накрыт. Не демонстративно, не нарочито — аккуратно, с тем вниманием к деталям, которое всегда было у Глеба. Ресторанные контейнеры с едой, разложенные так, будто он не просто заказал ужин, а действительно ждал. Тарелки. Салфетки. Два бокала. Открытая бутылка вина.

Свет — не верхний, а нижний, мягкий, тёплый, щадящий глаза после больницы. Где-то на фоне негромко играла музыка — ненавязчивая, почти незаметная, но создающая ощущение уюта.

И Глеб.

Он сидел у стола, опираясь бедром о край столешницы, расслабленно, будто был здесь всегда. Не напряжённый, не настороженный — уверенный в том, что она сейчас войдёт.

— Привет, — сказал он.

Обычное слово. Но Настя почувствовала, как от него на секунду сбилось дыхание.

— Ты… — она сделала шаг вперёд. — Я не думала…

— А я думал, — спокойно ответил он. — Что ты придёшь поздно. Устанешь. И будешь голодной.

Она усмехнулась — коротко, почти автоматически. Возражать не стала. Просто пошла мыть руки.

Тёплая вода скользила по коже, знакомые движения возвращали её в тело. Напряжение дня медленно отпускало плечи, спину, шею. Мысли переставали метаться. Работа оставалась за дверью кухни — не исчезала, но больше не давила.

Они ели почти молча. И это молчание не было неловким. Он пододвигал ей тарелку, подливал вино, не задавая вопросов. Она чувствовала его внимание — не навязчивое, но постоянное. Иногда их взгляды встречались — коротко, точно, словно касались и тут же отступали.

Настя ловила себя на том, что реагирует на каждое его движение: как он подаёт ей салфетку, как опирается рукой о стол, как сидит слишком близко. Тело откликалось раньше мыслей — теплом, напряжением, тянущим ощущением внизу живота.

Он встал первым. И когда она тоже поднялась, оказалось, что он слишком близко. Настолько, что между ними почти не осталось воздуха. Он не касался — и от этого было только острее.

— Ты устала, — сказал он.

— Да, — ответила она сразу. Честно.

— Продержись ещё немного.

Его ладонь легла ей на спину — уверенно, без сомнений. Тёплая, тяжёлая, живая. Настя резко вдохнула и поняла: тело отреагировало мгновенно, без обсуждений. Кожа под его пальцами будто стала чувствительнее, тоньше.