— Глеб… — начала она и замолчала. Слова застряли где-то между грудью и горлом.

Он наклонился медленно, оставляя ей возможность отстраниться. Она не сделала этого. Вместо этого её руки сами легли ему на грудь — проверяя, удерживая, убеждаясь. Он был здесь. Настоящий. Опасно близкий.

Поцелуй был долгим. Не резким. Не торопливым. Он держал её так, будто не собирался отпускать, но и не давил. Настя чувствовала, как сбивается дыхание, как тело становится чувствительным к каждому его движению. Его пальцы задерживались на коже ровно настолько, чтобы она успела всё почувствовать.

Она хотела сказать.

Слова поднимались, жгли, требовали выхода.

Но она молчала. Потому что знала: если скажет — пути назад не будет. А Глеб был человеком, который не обещает. Он либо остаётся, либо уходит. Сейчас он был здесь. И её тело выбирало его — даже когда разум пытался держать дистанцию.

Он раздевал её не спеша. Без резких движений. С вниманием, которое невозможно сыграть. Каждый слой одежды исчезал с паузами, с касаниями, с взглядом. Настя не чувствовала себя раздетой — она чувствовала себя выбранной. И от этого внутри было одновременно страшно и невыносимо горячо.

Ночь была напряжённой и нежной сразу. Без лишних слов. Без фраз, которые потом стыдно вспоминать. Только дыхание, кожа, руки, которые знали, когда остановиться, и когда идти дальше. Он держал её так, будто не собирался отпускать. Она отвечала — движением, напряжением, тем, как тянулась к нему сама.

И всё это время где-то на краю сознания жила мысль о его ране.

Когда она приближалась, делала это чуть медленнее, выбирая угол, ритм, положение. Когда его ладонь ложилась ей на талию, она почти незаметно смещалась, чтобы не тянуть его бок, не заставлять напрягаться лишний раз.

Он это заметил.

— Не бойся, — сказал он тихо, почти усмехнувшись. — Я ещё вполне рабочий.

— Я не боюсь, — ответила она так же тихо. — Я берегу.

И тогда она прижималась сильнее, чем собиралась. Цеплялась. Не отпускала. И это было слишком честно, чтобы притворяться.

Когда всё стихло, они лежали рядом, переплетённые, разгорячённые, тяжело дыша. Он не отодвинулся. Просто притянул её ближе.

Настя уткнулась лицом ему в шею. Там было тепло. Спокойно. Безопасно.

Она хотела сказать. Очень.

Слова были уже на губах.

Но она промолчала.

Наверное, он понял и так.

По тому, как она не отпускала его плечи. По тому, как тянулась ближе, даже засыпая. По тому, как уткнулась ему в шею, будто это было единственное место, где можно не быть сильной.

Утром она ушла на работу тихо, стараясь не разбудить его. Закрыла дверь аккуратно. Спустилась по лестнице — и только на улице поняла, что улыбается.

Весь день она была будто завернута в сладкую вату. Работала, оперировала, заполняла документы — и ничто не выбивало её из этого состояния.

Внутри жило ясное, почти болезненное чувство.

Она всё ещё любит.

Всегда любила.

И пусть пока об этом знает только она.

Вечером она торопилась домой.

Шла быстро, почти не глядя по сторонам, автоматически обходя лужи, лавируя между людьми, которые возвращались с работы, разговаривали по телефону, смеялись. Петербург был привычный — мокрый, серый, шумный. А ей хотелось быстрее. Домой. Туда, где он должен быть.

Она даже не стала проверять телефон по дороге. Не потому что была уверена — просто берегла это ощущение. Тонкое, почти детское ожидание: сейчас открою дверь, и…

Ключ провернулся легко.

В прихожей было темно. И тихо. Не той тишиной, где кто-то спит или ушёл в душ. А другой — глухой, пустой. Настя замерла, так и не сняв куртку. Несколько секунд просто стояла, прислушиваясь. Иногда тишина бывает наполненной — в ней слышно дыхание, движение, жизнь. Эта была другой. Пустой.

— Глеб?.. — сказала она вслух.

Голос прозвучал странно, будто не её.

Ответа не было.

Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Сняла куртку, аккуратно повесила — машинально, словно соблюдение привычного порядка могло что-то удержать. Поставила сумку у стены. Прошла на кухню.

Стол был чистый. Ни бокалов. Ни контейнеров. Ни следов вчерашнего вечера, который ещё утром казался настоящим.

Постель была заправлена. Чужая сторона — ровная, пустая. Подушка лежала так, будто к ней никто не прикасался. Ни рубашки. Ни куртки. Ни рюкзака с чемоданом.

Ничего.

Настя опустилась на край кровати. Потом встала. Прошла пару шагов. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно во всей квартире. В голове не было мыслей — только короткие, обрывочные импульсы: нет, подожди, может… нет…

Она схватила телефон. Набрала его номер. «Абонент недоступен».

Она подождала пару секунд и набрала снова. Потом ещё раз. Телефон молчал.

Холод начал подниматься откуда-то изнутри, из живота, расползаться по грудной клетке, перехватывать дыхание. Зачем-то ещё раз обойдя всю квартиру, Настя встала посреди комнаты, которая не так уж давно была оккупирована наглым и очень дорогим захватчиком. Села прямо на пол, прислонившись спиной к дивану.

И только тогда подумала о том, о чём боялась думать с самого начала: а вдруг всё ещё не закончилось? Вдруг кто-то из подельников Зотова всё-таки добрался до него?

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы решиться набрать Матвея.

Он ответил сразу.

— Привет, — сказал он спокойно.

Настя сглотнула.

— Ты случайно не знаешь, что с Глебом? — спросила она и сама удивилась, насколько ровно прозвучал голос.

Пауза была короткой.

— Он улетел, — сказал Матвей. — Пару часов назад. В Калифорнию.

В комнате стало слишком тихо. Настя смотрела в одну точку на стене и вдруг поняла, что не слышит собственное дыхание.

— Он… — она замолчала, потом выдохнула. — Он что-нибудь сказал?

— Нет, — ответил Матвей. — Передал одну задачу. Дал контакты. И всё.

Настя закрыла глаза.

— Понятно, — сказала она наконец. — Спасибо.

— Настя… — начал Матвей.

— Всё нормально, — перебила она. — Спасибо, что сказал.

Она сбросила вызов и положила телефон рядом с собой на пол. Некоторое время просто сидела, уставившись в пустоту. А потом внутри что-то не выдержало.

Она наклонилась вперёд, обхватила колени и разрыдалась.

Не красиво. Не тихо. Глухо, с надрывом. Так, как плачут не от боли, а от бессилия. От того, что слишком долго держался, слишком много надеялся, слишком сильно верил — и теперь всё это некуда девать.

Слёзы текли по лицу, капали на пол. Настя не вытирала их. Не пыталась успокоиться.

Она чувствовала только одно — пустоту там, где ещё утром было тепло.

Она слишком хорошо знала это чувство.

Этот укол в сердце, когда слышишь его имя.

Эту нелепую надежду, которая вспыхивает от одного короткого сообщения раз в несколько лет.

Эту жизнь «на паузе», где всё настоящее откладывается на потом, потому что вдруг он вернётся.

Он уже делал это.

Когда-то давно.

Он был её первым — не только мужчиной, но и всем остальным. Первым выбором, первой уверенностью, первой верой в «навсегда». И тогда он тоже уехал. Без объяснений. Без прощаний. Просто исчез, будто ничего никогда и не было.

Она прожила с этим годы.

Научилась жить аккуратно, не надеясь. Почти.

Почти перестала ждать.

А потом он вернулся. Ворвался в её жизнь, в её квартиру, в её тело, в её привычную рутину. Позволил ей быть рядом. Позволил заботиться. Позволил снова поверить, что, может быть, теперь она ему нужна. По-настоящему.

Она снова представила то, что всегда позволяла себе представить только с ним.

Дом.

Семью.

Детей.

Обычную жизнь, в которой никто никуда не исчезает.

И вот он снова ушёл.

Так же легко.

Так же молча.

Выбрав что угодно — дела, расстояния, себя — но не её.

Настя сидела на полу своей квартиры и вдруг поняла: если она останется в этом ещё хоть на минуту, она не выдержит. Не справится, как раньше. Что-то внутри неё сломалось окончательно.