— Лежи, — сказала она чуть строже, чем собиралась. — Я узнаю, что у нас по ужину.

— Жестокая, — пробормотал он ей вслед, явно довольный ситуацией больше, чем позволяла логика.

На кухне было тихо. За окном двор выглядел уже иначе, чем утром: кто-то вернулся с работы, кто-то курил у подъезда, лениво облокотившись на перила, где-то наверху зажёгся свет. Петербург входил в свой вечерний режим.

Матвей сидел за столом с ноутбуком. Услышав её шаги, он оторвался от экрана и кивнул.

— Проснулись? Как наш раненный?

— С переменным успехом, — ответила Настя. — Он бодр и полон амбиций.

Матвей усмехнулся и кивнул в сторону объемного пакета.

— Там суп и второе, — сказал он. — Из нормальной кулинарии. Не из тех, после которых нужна пачка активированного угля на десерт.

— Спасибо, — отозвалась Настя и заглянула в пакет. — Ого. Ты нас балуешь! Я думала, будет «бульон и держитесь».

— Я человек старой школы, — пожал плечами Матвей. — Раненых надо кормить.

Настя достала контейнеры с супом, перелила в металлический ковшик и поставила на плиту. Газ щёлкнул, загорелось ровное синее пламя.

— Я на минуту, — сказала она. — Приведу себя в человеческий вид.

— Не торопись, — донеслось из спальни. — Я терпеливый пациент, подожду.

— Ты — да, — отозвалась она. — Я — нет.

В ванной было тепло и немного влажно. На сушилке всё ещё висела её одежда. Настя быстро оделась, не разглядывая себя в зеркало: вчерашние тряпки не добавляли оптимизма, ну, хотя бы бельё свежее. Она машинально пригладила волосы, прополоскала рот, плеснула на лицо холодной водой и на несколько секунд задержалась, уперевшись ладонями в раковину.

Соберись.

Когда она вернулась на кухню, суп уже явно нагрелся. Матвей стоял рядом с Глебом, который теперь сидел на кухонном диване — устроенный аккуратно, с подушкой под спину и пледом на коленях. Вид у него был… довольный. Насколько вообще может быть доволен человек после огнестрела.

— Ты как тут оказался? — прищурилась Настя.

— С миграцией, — сообщил Глеб. — Медленной. Контролируемой. Под чутким руководством.

— Он упрямый, — спокойно сказал Матвей. — Но адекватный. Дошли без подвигов.

— Я протестую, — слабо возразил Глеб. — Подвиг был. Я дошёл.

Настя подошла ближе, машинально оценивая его состояние. Цвет лица нормальный, дыхание ровное, поза щадящая.

— Если станет хуже — сразу говоришь, — сказала она строго.

— Есть, доктор, — отозвался он. — Я сегодня примерный.

Она выключила плиту, аккуратно разлила суп по тарелкам и поставила их на стол — по одной перед собой и перед мужчинами. Запах был невероятно приятный и возбуждающий аппетит: куриная лапша, та самая, «домашняя», к которой прилагалась свежая булка, ещё чуть тёплая, которая тут же была нарезана.

Глеб немного поёрзал, подбирая удобную позу, осторожно сместился, чтобы было легче дотянуться до тарелки, и на секунду поморщился скорее от усилия, чем от боли.

— Может, тебя покормить? — обеспокоенно спросила Настя, уже протягивая руку.

— Не стоит, — усмехнулся он. — Я, между прочим, пережил кризис трёх лет и с тех пор профессионально орудую ложкой.

И, подтверждая сказанное, запустил ложку в тарелку медленно, аккуратно, оберегая себя от лишних движений.

Когда с ужином было покончено, Матвей отставил кружку с чаем, чуть подался вперёд и внимательно посмотрел на Глеба.

— С отцом твоим поговорили, — сказал он спокойно. — Состояние стабильное, сознание ясное. Пришлось, правда, слегка напугать его твоим ранением… но иначе он бы ещё долго держался. Сработало. Он наконец рассказал кое-что важное.

Глеб напрягся сразу. Он чуть выпрямился, словно на секунду забыл о боли, и взгляд стал жёстче, собраннее.

— Что именно? — спросил он коротко.

— Документы, — ответил Матвей. — Старые. Финансовые. Связанные с Зотовым и ещё несколькими фамилиями. Не прямой компромат, не «вот вам убийство и подпись кровью». Но цепочка. Если потянуть — начинают сыпаться сделки, фирмы-прокладки, фиктивные долги, вывод денег. Много всего. Важно не то, что это было давно. Важно, что львиная часть этих активов до сих пор жива. Деньги крутятся. Компании переоформлялись, сливались, дробились — но корень один и тот же.

Настя слушала молча, обхватив кружку ладонями. Тёплая керамика немного заземляла. Она не понимала всех юридических нюансов, но даже нескольких деталей было достаточно, чтобы сложить общую картину — неприятную и липкую.

Виктор Васильевич. Человек из её детства. Тот самый, о котором все знакомые говорили с уважением — не за деньги, не за связи. За характер. За умение держать слово. И вот теперь выясняется, что много лет назад он оказался завязан в грязных денежных историях с грязными людьми. А отдача накрыла его спустя годы и едва не утянула за собой Глеба.

Жертва?

Или всё-таки соучастник?

Настя поймала себя на том, что не знает, как теперь к этому относиться и имеет ли вообще право оценивать.

— Эти документы он не хранил у себя, — продолжил Матвей. — Давно. Сканы лежат в облаке. А доступ, как сегодня выяснилось, есть у твоей сестры. Он отправил ей всё несколько лет назад.

Глеб нахмурился.

— Зачем?

Матвей пожал плечами.

— По его словам — «на всякий случай». Возможно, как страховку. Возможно, с расчётом когда-нибудь использовать это в своих интересах. Точно он уже и сам не скажет. Руслана при этом не знала, что именно хранит. Для неё это были просто старые бумаги — бухгалтерия, черновики, какие-то архивы. Без понимания, что под этим лежит.

Глеб медленно выдохнул.

— То есть Руслана…

— Ни при чём, — сразу отрезал Матвей. — Абсолютно. Она, как только поняла, о чём речь, переслала мне всё, что было: сканы, фото, письма. Отец подтвердил подлинность.

— Тогда почему… — начал Глеб и осёкся.

Матвей чуть усмехнулся, но без веселья.

— Потому что Зотов — человек старой школы. Девяностые. Давление, запугивание, грубая сила. Когда пытали твоего отца, они смотрели на реакцию. Поняли, что он знает больше, чем говорит. И что информация хранится не у него. А у кого-то из близких.

Он на секунду глянул на Настю.

— И да, — добавил он, — этот шовинист даже не допускает мысли, что твой отец мог доверить что-то бабе. Прости, Насть.

Настя только кивнула. Ей сейчас было не до обид за весь женский пол — внутри неприятно сжималось от другого.

— Так что, — продолжил Матвей, — когда ты примчался. Начал копать. Дёргать людей. Встречаться, задавать вопросы. И для них это выглядело однозначно: значит, документы или доступ к ним у тебя.

— И они запаниковали, — тихо сказала Настя.

— Именно, — кивнул Матвей. — Решили действовать быстро. По-старому.

— Устранить, — коротко сказал Глеб.

— Да.

Он помолчал, потом нахмурился.

— Но почему сейчас? — спросил он. — Этому всему лет двадцать, если не больше. Почему они вдруг дёрнулись именно сейчас?

Матвей откинулся на спинку стула и несколько секунд молчал, будто решая, с какого конца лучше начать.

— Потому что у Зотова заканчивается время, — сказал он наконец. — Очень конкретно и очень приземлённо.

Он загнул палец.

— Во-первых, налоговая проверка. Настоящая, не показательная. Он последние два года активно светился — стареет, расслабился, полез в проекты с людьми, которые не умеют держать язык за зубами.

Загнул второй.

— Во-вторых, один из его старых партнёров уже дал показания. Пока не против него напрямую, но это вопрос времени. Такие вещи долго не удержатся в секрете.

Загнул третий.

— И в-третьих, — тут он посмотрел прямо на Глеба, — твой отец недавно отказался подписать одну бумагу. Формально — ничего особенного. По факту — последнюю попытку легализовать старые активы и закрыть хвосты. Без его подписи схема не складывается.

Глеб медленно кивнул.

— И они поняли, что он может заговорить.

— Не просто может, — уточнил Матвей. — А уже готов. Документы — это его страховка. Он долго молчал.