Она разулась. Поставила ботинки аккуратно, носками вперёд. Его обувь стояла рядом — чуть наискосок, но не вразнобой. Он всё-таки был аккуратным. Просто не придавал значения мелочам, если они не имели смысла.

Настя прошла на кухню.

Свет был включён только нижний, тёплый, мягкий — тот, который она сама обычно не включала, потому что приходила поздно и хотела просто упасть. На сушилке стояла одна чашка — яркая, почти вызывающе чужая. Белая, с толстой ручкой и надписью крупными буквами:

DON’T PANIC. YOU’RE DOING GREAT.

Американская. Дурацкая. Почему-то одновременно и раздражающая, и смешная.

Настя прошла дальше.

Глеб лежал на её диване.

В джинсах и футболке, растянувшись удобно, почти лениво. Одна рука была закинута за голову, вторая лежала на груди. Он смотрел в потолок, но повернул голову, как только она вошла. Улыбаться не стал. Просто смотрел.

Он выглядел… спокойно. Так, будто никуда не исчезал. Будто последние два с половиной месяца не существовали.

Настя смотрела на него несколько секунд.

Потом на шкаф, у которого стояли чемоданы.

Два. Больших. Чёрных. Жёстких. Один уже раскрыт наполовину, как будто он не просто “заехал”, а собирался разложиться. Ремень сумки висел на ручке кресла. На полу лежала дорожная бирка, сорванная и брошенная как фантик.

Внутри не возникло вспышки. Ни удивления, ни радости. Только плотное, знакомое напряжение под рёбрами, как будто что-то медленно сжалось и осталось там.

Она развернулась.

Вернулась к двери и распахнула её настежь. Холодный воздух подъезда сразу вошёл в квартиру, коснулся щиколоток, ладоней. Где-то внизу хлопнула дверь, заскрипели ступени.

Настя осталась стоять у порога, держась рукой за косяк, и сказала ровно:

— Убирайся туда, где был всё это время.

Глеб не вскочил. Не начал оправдываться. Он просто сел, опёрся локтями о колени и посмотрел на неё внимательно. По-настоящему.

— Привет, — сказал он спокойно, будто они виделись вчера.

Это было ошибкой.

— Не смей, — отрезала она. — Даже не начинай.

— Я и не собирался начинать, — ответил он. — Я пришёл закончить.

Она усмехнулась. Горько.

— Очень в твоём стиле.

— Знаю.

Настя прошла в комнату, не закрывая дверь. Сумка полетела на стул, вязаная кофта слетела с плеч резким движением, будто ей мешало всё лишнее. Она осталась стоять. Вся собранная, напряжённая, как перед разговором с особо сложным пациентом.

— У тебя ровно тридцать секунд, — сказала она, глядя прямо на него. — Потом я зову соседей, МЧС или кого угодно. Выбирай.

— Я был в Америке, — сказал он сразу.

Настя медленно кивнула, словно отмечая диагноз.

— О, — кивнула она. — Я догадалась. Экзотика, океан, новые горизонты. Всё как ты любишь.

— Я закрывал бизнес, — продолжил он, не реагируя на иронию. — Перераспределял доли. Выводил всё, что можно, из серых схем. Закрывал старые обязательства. Переносил центр сюда. В Питер.

Она повернулась к нему резко.

— Вот только как это меня касается? — спросила она уже не с иронией. С раздражением. — Ты летишь за океан, пропадаешь, не считаешь нужным предупредить, а потом приходишь с чемоданами и рассказываешь про свой чудесный бизнес?

— Напрямую. И прежде, чем ты скажешь, что я просто безответственно свалил, — сказал он и впервые за весь разговор заметно напрягся, — я пытался с тобой связаться.

Настя медленно подняла бровь.

— О, правда? — голос был сухой, острый. — Это когда именно? Между океаном и экзистенциальным кризисом?

— Постоянно, — спокойно ответил он. — Ты всё время была недоступна.

— Удивительно, — усмехнулась она. — Наверное, связь плохо ловит, когда люди не хотят разговаривать.

Он не стал спорить. Не начал оправдываться. Только чуть сжал пальцы, сцепленные между коленями.

— Я звонил отцу, — продолжил он. — Он уже был дома. Думал, хоть он знает, что с тобой происходит.

— И? — спросила она спокойно.

Глеб усмехнулся.

— Он сказал, что двадцать лет назад предупреждал меня, что такое сокровище нельзя упускать. А раз я упустил — значит, сам виноват.

Настя на секунду прикрыла глаза.

— Умный у тебя отец, — сказала она тихо.

— Очень, — кивнул Глеб. — И очень неразговорчивый. Сказал только, что ты жива, работаешь и прекрасно со всем справляешься. Всё.

— Он не врёт, — сказала она. — Я действительно справляюсь.

— Потом я попытался через Полину.

Настя фыркнула.

— Бедная Полина.

— Разговор вышел… познавательный, — сказал Глеб. — Про тебя она не сказала вообще ничего полезного. Ни слова. Ни намёка. Как будто ты — секретная информация под грифом «не твоё дело».

— Женская солидарность, — спокойно заметила Настя. — Мы такое практикуем.

— Зато, — продолжил Глеб, — я неожиданно стал экспертом по младенцам.

Она обернулась.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Я теперь знаю, как их держать, что делать, если они орут без видимой причины, и какие фразы категорически нельзя произносить при детях, даже если очень хочется.

Настя приподняла бровь.

— И всё это — бонусом к молчанию?

— Это было обучение, — сказал он серьёзно. — Полный курс. Как воспитывать ответственных, добрых и надёжных мальчиков. Таких, которые не исчезают без объяснений, не считают, что «само как-нибудь рассосётся».

Он усмехнулся — коротко, без самодовольства.

— В какой-то момент я понял, что разговор вообще не про детей.

Настя смотрела на него внимательно.

— А про кого?

— Про дядю Глеба, — ответил он спокойно. — Который вырос не совсем так, как следовало.

Он пожал плечами.

— Полина, кстати, сказала, что, если у нас когда-нибудь будет сын, у него есть шанс вырасти нормальным человеком. При условии, что я буду внимательно слушать и поменьше импровизировать.

Настя фыркнула, тихо, почти против воли.

— Смело.

— Я рискну, — сказал он. — Теоретически.

И после паузы добавил:

— Практика, подозреваю, будет куда болезненнее.

Он помолчал секунду и добавил уже почти с иронией:

— Я даже звонил на сестринский пост.

Она подняла на него глаза резко.

— Что?!

— Да, — спокойно сказал он. — В больницу. Представился. Вежливо. Спросил, как у вас там поживает одна конкретная хирургиня с плохим вкусом на мужчин.

— И?

— А через океан обаяние не работает, — усмехнулся он. — Со мной отказались сотрудничать. Сказали, что информация о сотрудниках не предоставляется. Очень сухо. Очень по-русски.

Настя рассмеялась — коротко, почти зло.

— Добро пожаловать в реальность, Глеб.

— Я в ней, — сказал он тихо. — Именно поэтому я здесь.

Он посмотрел на неё внимательно, без давления.

— И что, — спросила Настя, — ты решил, что этого достаточно? Что можно просто прилететь, лечь на диван и ждать, пока я… что? Обрадуюсь?

— Нет, — сказал он. — Я решил, что либо сейчас, либо никогда.

Он встал.

Медленно. Осторожно. Не приближаясь.

— Я не говорю про любовь, Настя, — сказал он честно. — Возможно, это вообще не моя сильная сторона.

— Это заметно.

— Я говорю о выборе, — продолжил он. — Я выбрал быть здесь. В этом городе. В этой квартире. С тобой. Делать маленьких Глебов — да, звучит пугающе, я знаю, — жить сложно, неудобно, иногда через жопу. Но здесь.

Он достал телефон. Пару секунд что-то искал. Потом протянул ей экран.

— Я подал заявление в ЗАГС, — сказал он. — За нас обоих. Через «Госуслуги». Удобная штука, кстати. Даже никаких бумажек распечатывать не пришлось.

Она рассмеялась. Резко. Почти истерично.

— Ты с ума сошёл?

— Да, — спокойно согласился он. — Давно. Ты же в курсе.

Настя смотрела на экран. На их имена. На дату.

Горло сжалось так, что стало больно дышать.

— Ты… ты вообще понимаешь, что делаешь? — прошептала она.

— Понимаю, — кивнул он. — Собираюсь прожить с тобой всю жизнь и умереть в один день.