Воспаление оказалось более обширным, чем ожидалось, затронув часть кишечника и брюшину. Стандартный подход уже не срабатывал, и каждое новое обследование приносило больше вопросов, чем ответов. Врачебная интуиция подсказывала, что здесь скрывается нечто большее, чем казалось на первый взгляд.

Нужно было уточнить дозировку антибиотиков, сверить данные последних анализов и назначить дополнительное обследование — КТ, возможно, повторную консультацию инфекциониста. Ситуация требовала комплексного подхода, потому что малейшая ошибка могла стоить слишком дорого.

Такие случаи всегда напоминали о том, как непредсказуема медицина. Можно изучить десятки учебников, запомнить все протоколы, но иногда болезнь идёт по своему сценарию, нарушая привычные правила. Быть хирургом означало не просто резать и зашивать — это было постоянное лавирование между логикой и интуицией, балансирование на грани возможного и неизведанного.

Настя продолжала мысленно проверять каждый шаг, восстанавливая в голове всю цепочку назначений и действий. Ещё одна встреча с коллегами, ещё один анализ…

Ещё один поворот — и она дошла до отделения. Рука привычно тянулась к двери, взгляд снова скользнул по экрану телефона. Мысли всё ещё крутились вокруг обследования пациентки, но в следующий миг что-то изменилось. В воздухе вдруг повисло напряжение, едва уловимое, но ощутимое, как лёгкий статический разряд.

Настя резко остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Сердце замерло, пропустило удар, а пальцы крепче сжали телефон. Казалось, всё вокруг дрогнуло, сместилось, словно кто-то неожиданно нажал на паузу в привычном потоке её дня. Время словно замерло, а звук шагов и голосов где-то на периферии исчез, оставив после себя странную, почти оглушающую тишину.

Она подняла глаза и увидела его.

Высокий мужчина стоял в дверном проёме кабинета главврача. Светловолосый, в дорогом тёмно-синем пальто, которое мягко блестело в свете больничных ламп, он выглядел так, словно сошёл с обложки модного журнала. Уверенная поза, лёгкая полуулыбка, чуть приподнятая бровь — всё в его облике говорило о спокойной самоуверенности. Он казался совершенно чужим всему вокруг, будто случайно забрёл сюда из другой, гораздо более солнечной и лёгкой реальности, где каждый день начинался с кофе на террасе, а проблемы решались щелчком пальцев.

На фоне стерильных стен больницы и мерного гула медицинской рутины его появление выглядело нелепо, почти карикатурно, но от этого не теряло своей магнетичности. Его образ выбивался из привычной картины настолько, что невозможно было отвести взгляд. Как будто кто-то вставил яркий штрих в однотонное полотно, разорвав привычную серость.

Настя задержала дыхание.

Глеб.

Десять долгих лет она его не видела.

Коридор больницы на мгновение будто растаял, смазался, уступая место прошлому. Перед глазами промелькнули петербургские дворы, пропитанные запахом дождя, мокрая мостовая под ногами, и их детский смех, звенящий среди дворов-колодцев. Всё было до боли знакомо, почти физически ощутимо — как будто стоит протянуть руку, и снова окажешься там, в том времени, где всё было проще и понятнее.

Они всегда были вместе. Конечно, они дружили вчетвером — Настя, Полина, Сашка и Глеб — деля приключения, планы и тайны на четверых, такой почти неразлучный квартет. Но её дружба с Глебом всегда была чем-то большим, чем просто часть общей компании.

Их общение было особенным. Тонкое, наполненное внутренними кодами, понятными только им двоим. Настя и Глеб. Они были командой, в которой каждый знал своё место. Она — надёжная, всегда готовая подхватить любую его безумную идею и довести до конца. Он — тот, кто генерировал эти идеи с такой скоростью, что иногда голова шла кругом.

Глеб учил её мечтать. Он открывал для неё мир, показывал его шире и ярче, чем она могла себе представить. С ним она впервые поверила, что может быть счастливой. Эти мечты были такими настоящими, такими тёплыми, что казалось, они вот-вот станут реальностью.

С ним было легко. Он умел добавить свет даже в самый серый день. Если шёл дождь, Глеб говорил, что это отличное время для планирования чего-то великого. Если случалась неудача, он считал это частью пути к успеху. Всё вокруг превращалось в возможность, в шанс увидеть новое, попробовать, рискнуть.

Настя доверяла ему. Больше, чем кому-либо ещё.

Она помнила летние вечера на скамейке у дома, когда они сидели бок о бок, обсуждая, кем они станут, когда вырастут. Он всегда говорил уверенно и с лёгкой улыбкой — как будто мир был создан специально для него. "Я открою свою компанию," — говорил он, с серьёзностью, не терпящей возражений. "А ты — ты будешь самым крутым врачом. Ты спасёшь кому-нибудь жизнь, а я сделаю что-нибудь великое."

Её мечты рядом с ним становились ярче, смелее, реальнее.

Но однажды он ушёл вперёд слишком далеко.

Он уехал — резко, почти без предупреждения, увезя с собой весь тот мир, о котором они когда-то постоянно фантазировали вдвоем. "Америка," — сказал он ей тогда. "Это мой шанс. Настя, ты понимаешь, я должен."

И она понимала.

Но понимание не уменьшило пустоты, которая осталась после его отъезда.

Она помнила, как долго ждала хотя бы письма, короткого сообщения, звонка. Но они так и не пришли. Глеб исчез, растворился где-то за горизонтом, в своей новой жизни, оставив её в холодной питерской реальности, где каждый день стал серым и предсказуемым.

После его отъезда всё изменилось. Словно кто-то выключил солнце и оставил её одну в серой, промозглой реальности питерских будней. Лёгкость, которую Глеб приносил в её жизнь, исчезла, уступив место тяжести повседневных забот. Будто исчез мост в ту волшебную реальность, где можно было мечтать о будущем, строить планы и верить, что всё обязательно получится.

Жизнь стала другой — простой и сложной одновременно. Простой в своих правилах — выживи, держись на плаву, не надейся ни на кого. Сложной — потому что приходилось делать это без мечтаний и поддержки. Всё, что раньше казалось ярким и многообещающим, потускнело. Настя погрузилась в учёбу, а потом — в бесконечные дежурства. Ночной свет больничных коридоров стал её постоянным спутником, а запах антисептика — почти родным.

Мечтать стало опасно. Реальность не ждала, не прощала слабости. Она требовала действий, решений, стойкости.

А ещё — разбираться с тем, что происходило дома.

Настина семья никогда не была примером для подражания. Мать пила. Часто и безостановочно. Сначала это казалось временным — какой-то сложный период, из которого они должны были выйти. Но он затянулся. С годами это превратилось в новую норму. В доме появлялись и исчезали странные мужчины, которых мать представляла как своих "друзей", но девочка рано научилась понимать, что это были скорее собутыльники, чем что-то большее. Каждый из них был хуже предыдущего. Они приходили, приносили алкоголь, оставались на ночь, а иногда и на недели, пока мать не находила следующего "друга".

Насте приходилось взрослеть слишком рано.

Каждый день был маленьким подвигом. Она научилась ставить будильник в пять утра, чтобы успеть сделать уроки до того, как дом заполонит очередная пьяная компания. Научилась не слушать крики за стеной и не вздрагивать от звука бьющегося стекла. Но каждый день оставлял на ней свой след, делал её чуть жёстче, чуть сдержаннее, чуть осторожнее.

И всё могло бы пойти совсем по другому пути, если бы не её тётя.

Тётя Лариса. Фельдшер с жёстким взглядом и добрым сердцем, которое она тщательно скрывала за внешней суровостью. Она тоже пила, но, в отличие от матери, держала это под контролем. И, что самое важное, она всегда видела в Насте что-то большее, чем просто девочку из неблагополучной семьи.

— Ты сильная, Настя, — говорила она, закуривая на крыльце скорой помощи. — Из таких, как ты, выходят хорошие врачи. Хочешь попробовать?