Обычно у меня это выглядит коротко и очень емко, не всегда нецензурно, но зато громко и очень доходчиво.

И вот сейчас на меня смотрят удивленные глаза моей жены. А мне хочется рявкнуть: «Отставить эти нюни! Шагом марш в кресло! А то ноги простудишь! А не то я зверствовать буду!».

Но я — герцог. Я обязан сдерживаться.

— Чтобы вы есть могли нормально! Слуги донесли мне, что вы не можете есть! Я поднял ротмистера Клепфорда! Тот посоветовал мне хорошее средство, которым пользуется его жена! — произнес я, делая паузы в предложении на тех местах, где обычно пролетали крепкие слова. — Я послал за ним…

— Я… я думала, что вы хотите избавиться от ребенка, — прошептала она. Сейчас, в ореоле рыжих волос, она словно светилась золотом. Я посмотрел на ее живот. На ее руку, которая скользила по нему.

— Какого же вы обо мне мнения! — произнес я на повышенных тонах. — Я, значит, узнаю, где принимает портниха, способная пошить для специальные платья с поддерживающим корсетом. И какая у нее сейчас очередь. Не все портные делают правильные платья! Я тоже уже об этом узнал. Там достаточно не там перетянуть, и все! Ребенок задохнулся! Или матери больно!

Я чувствовал, что надо себя сдерживать. На меня посмотрели красивые глаза, в которых стояли слезы. Я мысленно выругался.

— Правда? — прошептала жена. Сейчас она смотрела на меня так, что у меня внутри все сжалось.

— И кстати, — чуть прокашлялся я, стараясь говорить мягким и спокойным голосом. Обычно я рвал его на построении, а тут приходилось говорить тихо и плавно. Получалось так себе. — Плакать вам не рекомендуется.

— Давайте на чистоту, — вздохнул я, любуясь ею. Она была похожа на красивую статуэтку. Что-то нежное, маленькое, красивое. — Вы сейчас же вытрете слезы, сядете в кресло, а я скажу вам как есть.

Я достал из рукава чистый платок. Жена взяла его дрожащей рукой и, утирая слезы, уселась в кресло.

— Я не в восторге от новостей, — произнес я, тщательно подбирая слова. — Но, раз я вчера дал клятву вам, значит, ее слышал и ваш ребенок. Я поклялся, что буду заботиться, защищать, любить… Вас. На счет заботы — за это можете не волноваться. На счет защиты — тоже. А вот любить… Я постараюсь любить вас обоих. Я буду учиться любить вас двоих. Вы просто мне не оставляете выбора. Но при одном условии.

В этот момент ее лицо изменилось. Она посмотрела на меня испугано.

— Каком? — прошептала она с такой надеждой, что что-то внутри меня шевельнулось. На мгновенье мне показалось, что я вижу в ее глазах то, что мечтал увидеть в глазах женщины.

— Ребенок никогда ни при каких обстоятельствах не узнает, что я не являюсь его отцом, — произнес я. На мгновенье я представил сына. Или дочку. — Это второе условие, которое я вам ставлю. Надеюсь, вы помните про первое!

Я снова промолчал, чтобы не выругаться вслух.

— Я многого не прошу, — произнес я, пока жена смотрела на меня, положив руки на свой живот. — А я буду учиться любить. Заново.

И я сказал правду. Мне придется научиться любить их обоих.

— Вы… вы… Я… надеюсь… У вас… по-получится… — прошептала жена, а я вздохнул. Я тоже очень надеюсь.

Я обнял ее, потому что утешать словами я умею только армию. Но жене это вряд ли понравится. Многие женщины любят, когда в этот момент им начинают говорить всякие глупости. Я не умел говорить глупости, поэтому предпочитал сразу обнимать.

Жена выскользнула из объятий и отошла к окну.

Я собирался уходить, как вдруг мой взгляд зацепился за что-то лежащее на полу. Я увидел конверт… Он лежал возле кресла и почти сливался с ковром. Я поднял письмо, видя, что оно открыло.

— Мадам, а это что? — спросил я, видя, как она обернулась. Только что на ее губах блуждала загадочная улыбка, как тут же ее сменила бледность. До меня донесся запах мужских духов.

Ясно. Все с ней ясно. Она заглядывает мне в глаза, заставляя поверить в том, что у нас все будет хорошо, а сама прячет письмо от любовника. Чудесная актриса! А я чуть было не поверил! Глупец!

Все внутри ожесточилось.

— Мадам, вы что? Нарушили данное мне обещание? — спросил я, видя несколько строк письма.

Я прочитал письмо вслух, видя, с каким изумлением на меня смотрит жена. Я могу потерпеть то, что она — не девушка. Сколько раз я видел и пресекал бесчинства на войне. И помнил слезы бедных женщин, с трудом пытающихся придержать на плечах разорванные платья.

Она отпиралась, а я видел, что в письме черным по белому написано «Леди Брайс». Неужели она мне лжет? Сколько можно этой лжи!

Мне хотелось разнести комнату, ударить кулаком стену так, чтобы пробить ее насквозь. И быть может так я смогу пережить этот удар судьбы.

Я вышел из комнаты, понимая, что убью его. Как теперь ей верить? Только что она рассказывала о том, что она тоже хочет построить отношения, заглядывала в глаза, кивала и смотрела на меня взглядом полным тепла и нежности. И тут же письмо!

— Господин, — послышался голос дворецкого. — Вы куда?

— Карету, — потребовал я. Это проклятое письмо выжигало мне руку и сердце. Как можно быть настолько двуличной! А как она врала. Она смотрела прямо в глаза. И уверяла, что ничего не знает о письме. Кажется, я наговорил ей грубостей. Но это заслуженно! Хватит издеваться надо мной!

Я чувствовал, как внутри все закипает. Кровь бурлила, а мне хотелось сломать шею этому любовнику.

— Господин! Вы что? Решили лететь? — бежал за мной дворецкий. Я вышел на улицу, слыша, как за мной бежит старый дворецкий.

— По делам! Для всех я уехал! — прорычал я, оборачиваясь.

— Вы забыли зонтик… — заметил дворецкий, протягивая зонт.

Я уже раскинул крылья и взмыл вверх.

Ревность душила меня. Я задыхался ею, чувствуя, как меня трясет. Я выпустил струю пламени вперед и заревел. Барон, значит. Будет тебе, барон!

Роскошная вилла барона уже спала, когда я приземлился в его саду. Пройдя к двери и открыв ее вместе с закрытым замком, я вошел внутрь. Обалдевшие слуги вжались в стены, о чем-то перешептываясь.

— Где хозяин? — спросил я, а мой голос напоминал рев.

— Т-т-там, — икнул лакей, показывая пальцем наверх. — Он уже спит… Ему что-то передать?

— Передайте ему, что если я не сломал ему шею, то он просто счастливчик, — произнес я. — Пусть его это утешит, когда над ним будут колдовать целители.

Я не слушал лепет слуг, поднимаясь по лестнице в сторону второго этажа. Я открыл одну дверь, затем вторую, за третьей дверью была спальня.

Грохот двери разбудил спящего хозяина. С кровати подскочил перепуганный барон. Уже с проседью, средних лет, удивленный и одновременно возмущенный.

— Я к вам по поводу письма! — резко произнес я. Мой взгляд скользил по барону. Неужели он — отец ребенка?

Я бросил ему письмо на одеяло, а барон схватил его, спросонья посмотрел на конверт и уголок исписанный убористым почерком.

— Я не обязан отчитываться вам по поводу моей личной жизни! — с достоинством произнес барон, покашливая.

Я чувствовал внутри пламя ревности и желание свернуть ему шею. Но барон был не из робкого десятка. И даже сейчас внушал некое уважение.

— Если она не касается моей семейной жизни! — медленно и отчетливо произнес я.

— Вы на что намекаете⁈ — возмутился барон, глядя на письмо. — Это — моя тайна! И я, как джентльмен, не обязан предавать ее огласке! К тому же… Дама не согласилась! Это к вашему сведению. Чтобы вы знали. Да, она мне нравится. Давно нравится! Не скрою! И я имел неосторожность написать ей любовное письмо! И, знаете ли, дама оказалась… эм… строгой морали. Между нами ничего не было. Во всем виноват один я. И мои необузданные чувства! Поэтому бросать тень на даму не позволю!

— Вы сейчас пытаетесь ее отбелить? — спросил я.

Что она в нем могла найти? Неужели ей нравятся мужчины — ровесники отца? Я смотрел на сухощавого барона, который спешно надевал халат. Я думал застать молодого красавца, но не старого весьма облезлого барона, который прямо сейчас свирепо раздувал ноздри и доставал бутылку с бокалами. Он ей в отцы годится!