Я обшариваю заделки, заглядываю во все возможные места, о которых только могу подумать, прежде чем сдаюсь. Прошло уже гораздо больше двадцати минут, поэтому я не удивляюсь, когда другие не ждут меня в репетиционной комнате.

Черт, интересно, поехали ли они и вернулись в «Харлоу».

Торопиться нет смысла, не то чтобы у меня не было времени. Я решаю неторопливо прогуляться по речному виадуку у здания театра. Этот город довольно хорош, и если есть что-то, чем я по-настоящему наслаждаюсь, будучи мертвым, то это погружение в собственные мысли и возможность любоваться простыми вещами в мире.

Виадук — это очень высокий мост с великолепной архитектурой. Поддерживающие его колонны образованы рядом арок, что придает ему привлекательный вид. На вершинах арок установлены фонари, освещающие воду далеко внизу, в то время как старинные уличные фонари освещают мир наверху. Деревянные скамейки расставлены примерно через каждые сто футов, а вокруг них растут декоративные кусты.

Я глубоко вдыхаю и делаю вид, что я не призрак, останавливаюсь у скамейки в центре моста, окруженной кустами роз, и становлюсь на нее, чтобы добраться до высшей цементной стены. Здесь холодно и много звезд, больше не разговаривающих со мной.

Мои глаза задерживаются на мерцающих звездах, прежде чем я смотрю вниз на темную воду внизу.

Я считаю это жестокой иронией. Сколько раз я стоял на мосту, похожем на этот? Сколько раз мне хотелось умереть, лишь бы почувствовать безразличие к жестокому миру? Интересно, стоит мне сейчас прыгнуть, смогу ли я пойти дальше? Я уже мертв, так что мне ничего не угрожает.

Моя нога касается края цементного камня, и адреналин бушует во мне. Усталое сердце в моей груди колотится от смелости. Я закрываю глаза и откидываю голову назад, сомневаясь в собственном здравом уме, раздумывая, имеет ли это значение.

— Ты, безусловно, любознательный человек, не правда ли?

Мои глаза открываются, смотрю вокруг себя и вижу перед собой не что иное, как прекрасное привидение Офелии.

Ее фиолетовые волосы теперь ровнее, когда она не танцующая богиня, кружащая в вихре. Лежат свободными кудрями позади нее, простираясь до середины спины. Легкий ветерок откидывает пряди ей на лицо, и я снова очарован. Впадинами ее скул и глазницами, болезненностью ее гибких пальцев, деликатно ласкающих розу в руках. Длинные черные ресницы тяжело опускаются, когда она вдыхает запах цветка.

Я не произношу ни слова.

Не представляю, как я мог бы это сделать. Нарушить такое совершенство и первозданную красоту. Она сама — увяла роза.

Уинн так много говорила о том, что цветы прекрасны после смерти; я думаю, что наконец нашел это удручающее ощущение после долгих пяти лет поисков.

Глава 4

Офелия

Жизнь — это цирк измены и страха.

Ничто хорошее не остается надолго, а плохое никогда не уходит.

Смерть — это не что иное, как мрачное повторение всего этого. Ода в честь завершения той самой последней главы, которую вы, возможно, так и не смогли закончить. Есть ли что-нибудь более печальное, чем это? История, оставшаяся незавершенной.

Конечно, я злой человек.

Офелия — гадкая женщина, прекрасное оправдание потраченной красоты на гнилую душу. Знаете что? Каждый может, в буквальном смысле, идти к черту.

Я мертва. Говорите, что хотите, но это не значит, что вы этого не делали, когда я еще дышала воздухом.

Я давно перестала беспокоиться о том, что обо мне думают другие. Может быть, именно поэтому я застряла здесь; возможно, моя злоба позволяет мне преследовать этот мир.

Но сегодня вечером произошло нечто странное. В темноте, окружавшей меня на сцене, замерцал свет.

Что-то изменилось за последнее десятилетие моей странствующей жизни.

Этот странный человек смотрел на меня с такой болью в глазах. Он был одним из самых красивых мужчин, которых я когда-либо видела. Его глаза были теплыми и карими, в них переливалось много цветов, о существовании которых я забыла в этом мрачном мире.

Я останавливаюсь на мосту и смотрю вверх. Кто-то стоит на моей скамейке и двигается к краю. Меня охватывает паника, и я бросаюсь вперед, пытаясь помешать ему спрыгнуть, но, когда подхожу поближе, мои шаги замедляются, и понимаю, что моя паника бессмысленна.

Это привидение, которое я видела раньше.

Тот призрачно красивый человек.

Его лицо обращено к небу, резкие черты лица, словно у скульптуры, гладкие и холодные. Черная кожаная куртка плотно облегает его мышцы, а бейсболка имеет поношенный черный цвет.

Толстые, более выразительные черные швы придают кепке винтажный вид. Я молча кружу за ним, а он, кажется, не замечает. На моих губах появляется улыбка, когда я срываю одну из красных роз и подхожу к скамейке, чтобы встать рядом с ним вдоль края.

— Ты, безусловно, любознательный человек, не правда ли? — говорю я, пытаясь скрыть любую заинтересованность в своем голосе.

Думаю, судьба находит способ свести вместе даже призраков. Такой красивый мужчина, как он, не может быть хорошей новостью. Я уже потеряла всю кровь в своих жилах из-за такого, как он. Мужчины такие застенчивые, кажутся совершенно невинными, прежде чем воруют ваше сердце, выставляя вас на всеобщее обозрение, разглашая тайны, которые предназначались только для них.

Он вздрагивает и смотрит на меня так, будто я удивляюсь, эти чудесные ореховые глаза мерцают, когда он осматривает меня так же, как и я его. Его губы мягкого красного цвета, словно он замерз и нуждается в теплых сердечных поцелуях.

Светло-каштановые пряди волос ласкают его лоб, выглядывая из-под кепки.

Я хочу прикоснуться к его лицу и провести пальцами по каждой морщинке и поднимающейся над его костями ямочке. Почувствовать, какая у него мягкая кожа и какая теплая — о да, именно так. У смерти нет ничего теплого. Я иногда забываю об этом, особенно сейчас, когда смотрю на кого-то, кто так же излучает тепло, как он. Это вызов смерти.

Лишена ли его кожа тепла, как моя?

Что-то внутри меня говорит, что я не хочу это выяснять. Некоторые вещи лучше оставить неизвестными. Навсегда загадкой. Я думаю, что лучше никогда не знать.

Он ничего не говорит, но в его взгляде столько любопытства и тепла.

Я знала, что он удивителен, но, думаю, мне это в нем нравится. Он — тишина в виде плоти. Он — поврежденная душа. Он тот, кто думает так горячо, что его мыслей хватает, по-видимому, на несказанные слова.

Он мне нравиться.

Такие люди, как он, слышат то, чего не слышит большинство — шепот чужих сердец. Грусть в его глазах и темные круги под глазами, скрывающие путь к его душе, говорят об этом так же.

Мои губы кривятся в слабой улыбке, и я поворачиваюсь лицом к краю моста, крепко прижимая розу к груди, когда встречаюсь с ним взглядом. Он выглядит растерянным только на мгновение, потом его брови хмурятся, и ужас застывает на милом лице, когда я падаю назад, в темные, смертоносные воды внизу.

Прыжок, который я делала многократно.

Вниз, вниз, вниз. В глубину.

Я держу розу близко к сердцу, не сводя с нее глаз без особых надежд. Никто никогда не прыгал за мной раньше; я имею в виду, почему они должны были бы это делать? Ни один из застрявших здесь привидений не столь беззаботен, чтобы позволить себе сумасшедшую, болезненную сторону, которую я могу предложить, — прыжок надежды, который я осуществляю сама.

Но он это делает.

Мои глаза расширяются, когда я вижу, как он прыгает за мной. Кружева и лепестки роз на моем разодранном платье развеваются, ветер развевает мои волосы, окружая меня бледными цветами, в то время как он, наверху, является лучом света.

То, как ветер ласкает его, когда он тянется ко мне, похоже на балладу. Под которую я танцевала миллион раз, но так и не смогла найти верную мелодию. Его светло-каштановые волосы — это хаос, а глаза — буря зеленых, синих и желтых цветов. Пергамент с написанными и нацарапанными грустными словами — он напоминает мне мрачную, ностальгическую песню — песню об унынии и смерти.