— Мы почти завершили половину списка. — Он смотрит на меня, в его глазах танцуют любопытство и привязанность. — Ты чувствуешь себя ближе к тому, чтобы перейти на другую сторону?

Я качаю головой.

— Нет. А ты?

Он прячет бумажку обратно в карман и выдыхает с глубоким вздохом.

— Нет, но у меня тоже нет представления о том, как это чувствуется.

Губы выгибаются в улыбке, но я не пропускаю, как напряженно сжимается его челюсть. Он боится, что мы все вычеркнем из списка и застрянем здесь.

Это обоснованный ужас. Я тоже чувствую это.

Но, по крайней мере, мы все равно будем вместе. Я думаю и смотрю на Лэнстона, изучающего архитектуру Тринити-колледжа. Его губы покраснели от холодного воздуха, глаза горят любопытством. По крайней мере, мы все еще будем вместе.

Улыбаюсь этой мысли, как бы быстро она не исчезла.

Мы решаемся зайти внутрь библиотеки, проскальзывая между туристами, которые с благоговением рассматривают поразительную комнату. Нет, это больше, чем комната; это большой зал больше любого, который я когда-либо видела. Книжные полки высоки, почти двадцать футов или около того. Полки занимают два этажа. Из-за сквозняка на потолках красиво изгибается дерево с насыщенным коричневым оттенком. Каждая секция имеет стремянку, которая выглядит слишком тонкой, чтобы ею пользоваться. В конце каждого ряда стоят скульптурные бюсты людей, давно умерших. Центр комнаты состоит из нескольких стеклянных витрин, расположенных в идеальной линии. В каждой из них хранятся артефакты и вещи, которые можно найти в музеях.

Лэнстон проводит пальцами по стеклянным витринам и поднимает глаза на книги, увлекаясь знаниями, которые сохраняет это место. Боль в моей груди усиливается, когда его глаза немного тускнеют.

— Знаешь, ты все еще можешь что-то сделать со своим опытом здесь, — тихо говорю я, глядя на свои переплетенные пальцы. Он смотрит в мою сторону, и я вижу в них проблеск надежды.

— Например?

— Все, что захочешь.

Я протягиваю руку к его рюкзаку и кладу ему в руки тетрадь. Одна из его подтяжек сползла на плечо, и сейчас он действительно похож на себя. Беспорядочный, неорганизованный человек, которым он и есть. Его светло-каштановые волосы взлохмачены, а карие глаза смотрят на меня с теплом.

— Позволишь мне нарисовать тебя еще раз?

Я поднимаю бровь и озорно улыбаюсь, складывая руки на пояснице, небрежно отходя от него.

— Ты никогда не спрашивал, Невер, — саркастически говорю я, и слышу, как он хихикает сам про себя. Мягкий звук его голоса разжигает уголь в моей груди.

Мысль о влюбленности в призраков кажется смешной. В моей короткой жизни уже был шанс на любовь, и он не кончился хорошо. Я поднимаюсь по винтовой лестнице в конце холла на второй этаж со старинными книгами. Здесь пахнет запыленными страницами и старой скрипучей древесиной. Тишина библиотеки, хотя в ней находится не менее сотни людей, оглушительна.

Мои глаза быстро находят Лэнстона. Он выбрал колонну, к которой можно прислониться, его глаза изучают полки и лестницы, а рука неистово рисует. Его брови сосредоточенно возводятся вместе.

Как столь чистый, прекрасный талант и страсть могли остаться незамеченными? Я с трепетом смотрю на его работу, восхищаясь каждой эмоцией, которую он вырывает из моей души. Я хочу делиться своими переживаниями, как и он. Но сначала я должна закончить рассказывать ему свою историю, иначе не уверена, что он поймет меня до конца.

Чем дольше я смотрю на него, тем грустнее мне становится.

Кто помешал его мечтам стать самим собой? Для кого он был недостаточно хорош? Обожания и вдохновения, питающие его прекрасный ум, должно быть достаточно. Хотелось бы, чтобы кто-нибудь сказал ему, что его искусство не должно прятаться в комнате в центре психической реабилитации. Оно должно было транслироваться и кричать с крыш.

Взгляните. Я существовал, и это то, что я чувствовал внутри. Это образы, которые я нарисовал для того, чтобы мир стал свидетелем, ощутил вместе со мной.

Я бы хотела быть этим человеком для него. Будь мы живы. Я бы показала всем здесь, на что он способен.

Я тихо вздыхаю.

Мой взгляд переходит на ряд книг, обозначенных разными религиями. Там есть обрамленное изображение женщины в окружении демонов; огонь поглощает ее, и в ее выражении ощутима боль. Усталость затягивает мои легкие, когда я смотрю на пытки, изображенные с такой беспощадностью. Это то, чего я боюсь? Туда идут плохие люди. Поэтому я все еще здесь?

Мы остаемся в библиотеке до конца дня, наблюдая за людьми, которые приходят и уходят, не подозревая, что за ними наблюдают призраки. Я ищу мистера Бриггса в исторических книгах, но не могу найти ни одного упоминания о нем. У меня щемит сердце, но, может быть, тот призрак, застрявший в соборе, уже забыл о нашем обещании. Она казалась довольно отстраненной. Эгоистично, я надеюсь, что это так. Как упоминал Лэнстон, мы не можем оставаться надолго, но это не останавливает чувство вины.

Оставшееся время я трачу на то, чтобы написать Лэнстону второе письмо моей истории, и складываю страницы в карман. Он использует не менее пяти страниц в своем блокноте, прежде чем находит меня и позволяет своим плечам опуститься от усталости.

— Готов? — спрашиваю я, немного откидывая голову, потому что усталость застилает глаза.

Он кивает и протягивает мне руку.

Мы находим пустую комнату в общежитии в университетском городке Тринити. Кровать не застелена, шкаф пуст. Лэнстон накидывает пальто на кровать и ложится, подняв голову, ожидая, что я пойду за ним.

Я задерживаюсь в дверях, потирая большим пальцем страницы, которые написала, чтобы он прочел их сегодня вечером. Мы не говорили о первом письме. И о его рисунке. Но я хочу посмотреть, как он читает его сегодня вечером. У меня тоже есть вопрос о его картине, о стоящей за ней боли. Истории, от которой перехватило дыхание. Лэнстон хмурит брови и садится. Обе подтяжки сняты с его плеч, и в этом беспорядке он выглядит беззаботным. Тусклый свет освещает его полные губы.

— Что произошло? — спрашивает он.

Письмо становится тяжелым в моей руке, когда я вытаскиваю его из кармана. Глаза Лэнстона опускаются на страницы, и на заспанном лице появляется улыбка.

— Я хочу посмотреть, как ты его читаешь.

Лэнстон ничего не отвечает. Вместо этого тянется через край кровати к своей сумке. Вырванная страница уже сложена, он быстро находит ее, одаряя меня невинной улыбкой.

— Кажется, у нас были одинаковые мысли.

Глава 28

Лэнстон

Офелия садится рядом со мной. Наши ноги касаются и обмениваются теплом.

— Ты первая, — нервно говорю я и протягиваю ей вырванную страницу.

Одна из вещей, которую я больше люблю в искусстве, — это то, что оно очень открыто для интерпретации. Мне не нужно объяснять всю стоящую за ним тьму. Люди чувствуют или видят то, что хотят — то, что им нужно видеть. Она осторожно забирает у меня свернутую страницу и всматривается в нее так, будто в ней хранятся тайны мироздания. Длинные ресницы прикрывают глаза.

Я терпеливо наблюдаю, как она разворачивает ее, жадно всматриваясь в угольные пятна и штриховку. Лицо невозмутимое и нечитаемое. Мои ноги становятся беспокойными, ожидая, что она что-то скажет, во что бы то ни стало.

Я изобразил эту картину с места гнева. Он годами сидел в моих легких, тяжелый и удушающий.

Мальчик сидит, свернувшись калачиком, обхватив руками колени. Его глаза — в центре внимания, в них — страх и непонимание того, почему его так жестоко избивают. Кожа вокруг скул в синяках, потемнела и сильно заштрихована. Высокая темная фигура нависает над мальчиком — похититель моей души.

Офелия смотрит гораздо дольше, чем я думал. Тянется к лицу мальчика и нежно проводит пальцем по бумаге, будто хочет его успокоить. Затем ее глаза поднимаются к моим, растерянным.

— Он всего лишь мальчик. — Утверждение, а не вопрос. Ее голос слабеет от боли.