— Все будет не так уж плохо. Я хожу туда каждый год, и всегда получается лучше, чем в прошлый раз. — Джерико соскакивает со стола и становится надо мной. — Ты должен попытаться найти то, что держит тебя здесь, Лэнстон. Как печально будет, если ты окажешься последним привидением здесь в следующем столетии, после того, как все мы пойдем дальше?

Я хмуро смотрю на него, а он улыбается.

— Ладно, я пойду.

Глава 2

Лэнстон

Когда-то я был городским жителем, с широко раскрытыми глазами и восхищался тем, что может предложить мир. Трудно сказать, что именно изменило мой взгляд на шумные улицы, наполненные людьми.

Возможно, дело в обыденных, грустных лицах, которые все носят. Вся их молодость и энергия истощены жизнью, которую они ведут.

Страдания ощутимы.

Я здесь призрак, но все они могут обмануть меня своим отстраненным и уставшим видом. Люди созданы для того чтобы быть счастливыми, общаться и смеяться. Я забыл, какой холодный и жестокий реальный мир. Легко быть запертым в безопасности «Святилища Харлоу». Быть в собственном приюте, который защищает все, что тебе дороже всего в мире.

Однако, говоря словами Джерико, если я не пойду, то никогда не найду того, что меня здесь держит.

Птицы взлетают в небо, когда Елина и Поппи, взявшись за руки, мчатся к большому пруду городского парка. В его центре фонтан, из которого ровной струей бьет рябью разливаемая вода по всему пруду. Я с благоговением наблюдаю за стаей пролетающих над нами черных ворон, пока смех двух женщин не привлекает мое внимание. Каштановые волосы Поппи заплетены в свободную косу, пряди развеваются по лицу.

Елина улыбается с ней, зачесывая назад свои светлые волосы перед тем, как прыгнуть в пруд. Пастельно-желтое платье намокает на концах, а каблуки уже давно погрузились в мутную мель и грязь. Поппи отстает от нее только на шаг, прыгая в воду по колено. Они вдвоем протягивают руки и хохочут, как двое пьяных дураков.

Их взгляды останавливаются на магазинах, выстроившихся вдоль главной улицы, когда загораются вечерние огни. Они берутся за руки и бросаются прямо к ним. Их одежда мгновенно высыхает, когда они выходят из пруда, словно никогда не прыгали в воду. Преимущество номер один в том, что ты привидение: ты можешь делать все, что заблагорассудится, и не испытывать никаких последствий. Мы так же не можем пострадать.

Джерико тихо смеется и зажигает сигарету, зажимая ее между губами, а потом потягивается и похлопывает меня по спине, чтобы я пошел следом.

— Нам лучше не отставать, если мы не хотим остаться на обочине, — бормочет он, полусомкнув губы над косяком.

Я стону и еще сильнее натягиваю бейсболку. Хотя нас видят только другие призраки, мне чертовски стыдно идти на этот весенний спектакль. Тема этого года, очевидно, должна быть сентиментальной, страстной, больше похожей на мюзикл.

Но самое приятное в сегодняшнем вечере — это отличная атмосфера, витающая в воздухе. Когда солнце садится за небоскребы маленького городка в Монтане, я могу только улыбнуться, потому что жизнь, кажется, возвращается ко всем грустным лицам вокруг нас.

С наступлением темноты человеческая душа находит утешение в том, чтобы быть скрытой — меньше глаз, которые допрашивают тебя об удивительных радостях, которые ты держишь в своем сердце. Забавно, но я никогда раньше этого не замечал. Я бы хотел, чтобы при жизни я уделял больше внимания этим вещам.

Но я всегда был одним из тех людей, которые не могли смотреть на других, проходивших мимо них на людях. Мне нужно было много усилий, чтобы посмотреть на кого-нибудь и смело улыбнуться. «Святилище Харлоу» был другим, там я чувствовал себя в безопасности. В конце концов все были похожи на меня. Сломанные и испорченные тем или иным способом.

А здесь, в реальном мире? Я был в полном беспорядке. Я думаю, что, наверное, из-за взглядов, которые люди бросали на меня…Почему это меня больше всего беспокоило. Взгляды, которые говорили, что я странен или непривлекателен из-за того, что я был самим собой. Если мои волосы были слишком длинными или если им не нравились мои татуировки. Они предпочли бы, чтобы я скрывал все о себе и притворялся. Нарисовал эту долбанную улыбку на своем лице, как это делает каждый нормальный человек в мире.

И вам лучше, блять, поверить, что я приложил все усилия, чтобы создать вид шоу века. И, как и следовало ожидать, люди покупали билеты на это шоу фальшивого удовольствия, без грустного прошлого и шрамов.

По крайней мере, я так поступал, пока это не перестало работать.

Однажды я проснулся и больше ни секунды не мог изобразить улыбку.

Поэтому вообще перестал искать одобрения и вместо этого смотрел в пол, потому что цемент и грязь были по крайней мере нейтральны моему существованию. Возмущенный теми, кто решился судить меня, я погрузился в себя. В безопасные углы тьмы.

Мой свет погас уже давно — мерцал под многочисленные выдохи неодобрения, пока, наконец, одним большим дыханием не погас полностью. Будто завяла свеча, оставленная на морозе, которая непременно затихнет и погаснет, как и ожидалось.

Я хотел быть многими.

Но большинство мужчин не воспитано быть эмоциональными. От нас ожидают столько жестокости и строгости. Возможно, именно поэтому мой отец был таким черствым ко мне — таким чертовски холодным. Он не знал ничего лучше, и он ненавидел мягкость моего сердца. Слезы, которые я так легко проливал.

Я часто думаю, если бы у него было плечо, чтобы поплакаться, когда ему было семь лет, был бы он сейчас другим человеком. Знаете, бессердечными мудаками не рождаются. Их этому учат. Их души рано и тщательно истощают находившиеся до них злые люди. Обидчики, как правило, причиняют другим боли.

Это замкнутый круг. Грустная, блять, правда.

Как бы я хотел быть тем плечом, на котором он мог бы поплакаться. Но у меня тоже не было плеча, ни объятий, ни теплого места, где можно было бы найти безопасность в самые темные времена. И я не оказался хладнокровным негодяем. Где же оправдание? Где луч света?

Это несправедливо. Это никогда не было справедливым, и я страдал от этого.

Трудно с этим смириться — это абсолютная несправедливость.

Я все еще здесь.

Я все еще здесь…и я никогда не получу этих ебаных извинений.

На моих похоронах отец просто смотрел холодным и опустошенным взглядом на гроб, когда они опускали мою плоть и кости в землю. Уинн и Лиам плакали, пока небо не заплакало вместе с ними, но не он. Не отец мой. Он не проронил ни слова. Не проронил ни одной слезинки, даже за своим единственным сыном. Хотя мама тоже умерла, и я был всем, что у него осталось.

Нет. Мужчины не плачут. Не такие, как он.

— Ты в порядке?

Я поворачиваю голову к Джерико, за его спиной теплый оранжевый свет от уличных фонарей, и это возвращает меня обратно в настоящее.

— А?

Он вытаскивает сигарету изо рта и хмуро смотрит на меня.

— В последнее время ты часто так поступаешь, Невер. — Я поднимаю плечо и опускаю его. Он не давит больше, хотя и смотрит на меня с жалостью, как всегда. — Я надеюсь, что мы увидим друзей-призраков сегодня вечером, — говорит Джерико, меняя тему. Его ореховые глаза имеют знакомый мне блеск. Он положительно смотрит на вещи, и я могу оценить, насколько он жизнерадостен.

Пять лет назад я был самым счастливым в этой компании. Мой взгляд опускается на руку, чуть выше внутреннего сгиба локтя. Татуировка III придает мне уверенность; даже если я не вижу ее под курткой, знание того, что она есть, успокаивает меня. Я думаю о них каждый день.

— Почему? Они все такие же несчастные, как и мы, — безжизненно отвечаю я, засовывая руки в кармане черной кожаной куртки.

Призраки. Казалось бы, мы должны называть друг друга привидениями или, не знаю, просто людьми. Но очевидное правило состоит в том, что все мертвые люди, застрявшие посередине, как мы, обычно называются призраками.