— Это мой взгляд на тоску. Понимаешь, моль — это тьма, которая гонится за бабочкой, стремясь к ее яркости. Но когда моль убегает, бабочка, будучи светом, гонится за ней в ответ, не в состоянии существовать без моли, потому что без тьмы нет света.

Лэнстон улыбается.

— Это здорово. А как насчет того, что они скрывают? — говорит он более деликатно, его ресницы прикрывают эти прекрасные глаза.

Я сомневаюсь. Никогда об этом раньше не рассказывала.

Смотрю в его глаза. Там живет только доброта и понимание, и я знаю, что могу смело рассказать ему.

— Они никогда не могут долго скрывать такие вещи.

Лэнстон покидает эту тему. Он видит, как в уголках моих глаз появляются слезы и не настаивает на своем. Я чувствую, что меня привлекает его терпение. Понимание и забота. Но это заставляет меня думать обо всех, кто не был добрым и терпеливым ко мне, когда я еще дышала и в моих жилах текла кровь. Лэнстон заставляет меня смотреть на вещи по-другому.

Мы свернулись калачиком на его кровати и наслаждаемся фильмом. Молча, позволяя страхам из музыкальной комнаты исчезнуть. Это было не так уж плохо. Это было очевидно. Если бы это было не так, то было бы страшнее, как с теми, что шепчут. Но это было более игриво, чем жестоко.

Я хватаю горсть попкорна, и в тот же миг Лэнстон тянется ко мне. Наши руки сталкиваются. Мой взгляд находит его, он лежит так близко к кровати, что наши носы почти касаются. Мои предательские глаза опускаются к его губам и снова поднимаются к его глазам. На какой-то иллюзорный миг мне кажется, что он меня поцелует. Но когда этого не делает, я заставляю свое внимание вернуться на экран. В фильме девочка плачет и бежит домой под дождем. Сейчас я во многом похожа на неё. Я чувствую себя глупо, даже думая, что он мог бы поделиться теми же непристойными мыслями.

Фильм заканчивается хэппи-эндом, а наша миска с попкорном пуста. Лэнстон смотрит на свою дверь, словно думает, не встать ли ему и не передвинуть стул.

— Даже не думай его передвигать. — Я встаю, поднимаю запасную подушку с кровати и бросаю ее в нее. Он ловит, смеясь.

— Я бы не решился. Думал о том, чтобы добавить второй стул. — Он кладет подушку возле себя, и мои щеки теплеют. Он не шутил, когда сказал, что я могу остаться в его постели. Лэнстон замечает, что я погружена в размышления, и спрашивает: — Ты все еще боишься? Или тебе лучше?

Я хочу остаться в его постели. В самом деле хочу. Но не могу привязаться, поэтому качаю головой.

— После фильма я чувствую себя гораздо лучше. Спасибо, Лэнстон.

Моя улыбка исчезает. Он немного сокрушается, но не показывает этого.

— За что?

— За то, что ты так добр.

Таких людей как он в мире осталось очень мало. Когда мы, люди, стали так холодны и замкнуты? Сколько мне было нужно Лэнстонов, когда я была жива? Больше, чем я могу сосчитать.

Я залезаю на свободную кровать и подтягиваю простыни к подбородку, поворачиваясь лицом к Лэнстону. Он делает то же самое, выключает лампу и смотрит на меня, — между нами снова только лунный свет, как тогда, в оперном театре.

— Привет, мрачная девочка.

Я хихикаю.

— Что?

В тусклом свете я едва различаю его резкие скулы, но если закрыть глаза, то в воображении я вижу его идеально: его мягкие каштановые волосы и розовые губы. Темные круги под глазами, указывающие на беспокойство. И все же он все еще невероятно красив.

— Хочешь пойти со мной завтра в музыкальную комнату, чтобы поймать привидение и забрать мою кепку?

В его голосе слышен намек на смех.

— Ты приглашаешь меня на свидание?

— Призрачное свидание.

Мы оба тихо смеемся, будто нас действительно кто-то слышит. Два призрака, которые обмениваются шутками в темноте. О, как далеко мы отошли от типичного изображения привидений.

— Призрачное рандеву, — говорю я сквозь смех.

Пффф. Плечи Лэнстона содрогаются от смеха. Я могла бы свыкнуться с звуком такого счастья. Мы оба чувствуем такую невесомость.

— Положи метлу. Что ты собираешься с ней делать? — Я игриво толкаю Лэнстона, и он бросает на меня взгляд, молча говоря: «Я не положу метлу».

— Это лучше, чем ничего, не правда ли?

Он даже не может сдержать улыбку.

Мы оба заглядываем в музыкальную комнату, ища любые признаки прячущегося призрака. Эркеры пропускают множество света; почти глупо, что мы не хотим заходить в комнату.

— Что вы делаете?

— Елина! — кричит Лэнстон, а потом, откашлявшись и подняв только что брошенную метлу, бормочет: — Блять, зачем ты так подкралась к нам?

Елина кладет руку на бедро и рассматривает нас, выглядя немного раздраженной, но больше заинтересована тем, что мы делаем. Я поднимаю взгляд на ее плечи. Струйку дыма слегка вьется, прежде чем исчезает, и тогда я понимаю, что она одна из жертв пожара.

Она ошеломляющая женщина. Длинные светлые волосы ледяного оттенка, а не медно-желтые. Ее макияж — само совершенство; темная подводка под глазами безупречна, а румянец на скулах очаровательный.

Елина чертовски привлекательна.

— Почему вы двое крадетесь и ведете себя, как чудаки? — огрызается она, настороженно заглядывая в музыкальную комнату.

Мы с Лэнстоном обмениваемся взглядами.

Неужели мы действительно скажем ей об этом и рискуем выглядеть безумными?

Лэнстон пожимает плечами.

— Не твое дело.

Елина выхватывает метлу из его рук и уже собирается выпустить очередную порцию оскорблений, как вдруг в коридор заходит другая девушка. У нее милое грушевидное лицо, маленький носик и светлые, добрые глаза. Ее каштановые волосы заплетены в свободную косу. Она подходит к Елине и смущенно улыбается.

— О чем вы снова спорите? — Судя по тому, как она это спрашивает, кажется, что это уже не первый случай между ними.

Лэнстон закатывает глаза, впервые вижу такое, поэтому расплываюсь в широкой улыбке. Елина смотрит на меня, и я мгновенно стираю улыбку с губ. Она оценивает меня, прежде чем отвечает другой девушке.

— Ничего, Поппи. Они просто ведут себя…странно.

Поппи хихикает, и я считаю ее гораздо более общительной, чем Елину.

Пытаясь предотвратить дальнейший спор между Елиной и Лэнстоном, я стыдливо говорю:

— Вы двое слышали о привидении, преследующем эту комнату?

Они смотрят друг на друга, а потом возвращаются ко мне. Поппи спрашивает:

— Ты говоришь о Чарли?

Я моргаю несколько раз. Ошарашенная.

Лэнстон тоже.

— Подождите, Чарли, это один из пропавших пациентов, Чарли? — выкрикивает Лэнстон, и Елина с Поппи начинают смеяться.

Елина прикрывает рот, саркастически произнося:

— Вы его испугались? Он здесь постоянно шутит. Лэнстон, клянусь, Джерико познакомил тебя с ним два года назад.

Лицо Лэнстона безэмоционально, когда он пытается вспомнить, но качает головой.

— Не может быть, я бы запомнил.

— Встаньте, вы оба. Я вас познакомлю, чтобы вы могли покончить с этим.

Елина жестоко улыбается, переступая через нас в музыкальную комнату. Поппи хихикает и подает мне руку.

— Клянусь, она действительно очень милая, — шепчет она, чтобы Елина не услышала.

Почему мне в это трудно поверить, но, думаю, со временем я это пойму. Лэнстон стонет, вставая и ожидая, пока Поппи уйдет, а потом смотрит на меня и бормочет:

— Прости за них. Я действительно не помню, как встречался с этим парнем. Но, думаю, будет очень круто с ним пообщаться.

Я киваю.

— Да, он здесь уже пятнадцать лет. Мне интересно услышать, что он знает о чистилище и почему он не прошел его. Это немного грустно.

Смотрю на запыленную музыкальную комнату и думаю, как долго она была его тюрьмой. Но в глубине моего сознания закрадывается еще более ужасающее мнение.

Как долго мы можем оставаться в промежуточном состоянии?

Глава 13

Лэнстон

Елина и Поппи подходят к пианино и медленно садятся на скамейку из черного дерева. Офелия осматривает комнату в поисках признаков Чарли, обходит диван с цветочным принтом и тихо садится рядом со мной. Часть меня все еще думает, что они нас разыгрывают. Хотя это имело бы смысл, и из всех я меньше всего знаю об этом. Я избегал годами музыкальной комнаты. Единственные воспоминания, которые у меня остались, — это Уинн и Лиам, которые играют те печальные песни, которые им так нравились.