Я вспоминаю, чем мы занимались в поезде, и тяжело сглатываю. Мои щеки вспыхивают, быстро отвожу взгляд. Есть не так много эмоций, с которыми я не могу справиться, но разжигающиеся между нами тепло и желания их растущая насущность — это те эмоции, с которыми я боюсь столкнуться лицом к лицу. Лэнстон отличается от всех других мужчин, которых я знала. Он не торопится, наслаждаясь своим дразнением.

Мы кружим друг вокруг друга. Опасно. Каждый ожидает, что другой набросится и вцепится в горло. Когда я чувствую вкус его крови, а он моей, я не знаю, что будет дальше. Наши лихорадочные поцелуи и близость на полу поезда чуть не довели нас до ручки.

Я качаю головой и пытаюсь думать о чем-то другом. С ним весело притворяться. Притворяться, что мы живы. И пока я притворяюсь, решила побороть свой страх перед океаном. Знаю, немного поздно. Но если не сейчас, то когда? Ведь действительно бояться больше нечего. Призраки имеют иммунитет к боли и смерти, так почему же я до сих пор колеблюсь?

Я не переживаю, наблюдает ли за мной Лэнстон, позволяю мягкой ткани платья сползти по плечам и упасть к ногам. Приподнимаю одну ногу, потом другую, медленно приближаясь к краю. Нервно переминаюсь с ноги на ногу на носу лодки, а потом ныряю с головой. Мои страхи развеиваются по ветру, моя голая кожа становится уязвимой для мира.

Блестящая поверхность воды разбивается вдребезги, когда поглощает меня целиком. Мое тело поглощает холодная соленая вода. Я почти обольщаюсь попытаться вдохнуть ее, чтобы проверить, смогу ли дышать под водой, но передумываю, — лучше не делать этого. Даже в виде призрака это звучит не так приятно.

Когда открываю глаза, мой рот сжимается от ужаса. Безграничность моря пугает, оно простирается насколько я могу видеть — темно-синие оттенки темнеют с увеличением глубины. От мысли обо всем, что забирает море, по спине бегут муравьи.

Я выныряю на поверхность и вдыхаю свежий весенний воздух. Лэнстон склоняется через перила, его предплечья лежат на металле, руки вяло свисают.

Он пристально смотрит на меня. Лихорадочно.

Его взгляд обжигает мою кожу, оставляя линии, которые никогда не исчезнут, пока он не разгладит их своими руками. Я замечаю свою обнаженную грудь и борюсь с желанием прикрыться руками. Я хочу, чтобы он видел меня. При дневном свете, а не только во тьме ночи.

Отвожу глаза и делаю глубокий вдох, снова погружаясь под поверхность. Мои фиолетовые волосы оживают вместе с водой и закручиваются вокруг меня.

Лэнстон.

Он поглощает каждую мысль, каждое мое дыхание. Даже когда мы разговариваем или едим, или по ночам, когда он засыпает раньше меня, я думаю о нем. Пока его ресницы скрывают обольстительные глаза, и он думает, возможно, о книгах или рисунках, от которых чернеют кончики его пальцев, я думаю о нем.

Я чувствую себя дурой из-за этого.

Ты плохой человек, недостойный такого человека, как он.

Стискиваю зубы от слов, которые слышу всю свою жизнь. Они неоспоримы. Не хочу, чтобы кто-то такой прекрасный и чистый, как Лэнстон, попал в мое тяготение тьмы. И все же, как бы я ни хотела уберечь его от себя, не могу его отпустить. Я буду оставаться столько, сколько он позволит.

Открываю глаза под водой и вдруг замечаю, что его карие глаза впиваются в меня, как якоря, окутывают мою душу и желают остаться здесь, со мной, в самом сердце океана.

Под миром, под вселенной и звездами, здесь есть только мы.

Нет слов, которые можно было бы сказать, и нет места, где можно было бы спрятаться.

Только мы.

Он поднимает руку к моему лицу и проводит большим пальцем по моей челюсти. Другой рукой обхватывает меня за талию и притягивает поближе, пока наши голые тела не прижимаются друг к другу. Твердая поверхность его живота заставляет меня сглотнуть, а доказательство его желания — его член между моими бедрами.

Я поднимаю подбородок, чтобы посмотреть на него, и нахожу глаза прекрасной, тоскливой души. Интересно, видит ли он такую же боль в моих. Его хватка на моей пояснице крепнет, но Лэнстон не двигается, просто смотрит на меня. Ждет. Наблюдает. Изголодавшись за мной.

По рукам пробегают мурашки. Тысяча причин, почему я не должна целовать его снова, проносятся в моей голове, но одна отдельная мысль звучит намного, гораздо громче.

Обними меня, поцелуй меня.

Люби меня.

Наши челюсти сжимаются одновременно, и когда я протягиваю обе руки, чтобы обхватить его лицо, он прижимается ко мне в роковых объятиях. Целует меня жестко, а не мягко и ласкающе, как это было раньше, но неожиданность лишь усиливает наслаждение, разливающееся по моей плоти. Наши сердца отчаянно стремятся друг к другу, болят и сражаются под беспокойную мелодию плотского желания.

Мы отрываемся друг от друга, моргая в оцепенении, прежде чем осознаем, что все еще под водой. Я первой выныряю на поверхность, осторожно отталкиваясь от его груди, а он вслед за мной.

Как только наши головы оказываются на поверхности, снова соединяемся. Наши губы сталкиваются, на этот раз жестче. Я чувствую запах его угольных карандашей, кофе и страниц, когда провожу пальцами по мокрым волосам.

— Офелия, — шепчет он мое имя, затаив дыхание. Это звучит так вяло и хрипло, что у меня внутри все сжимается. Все мысли теперь далеки. Он украл их, как только коснулся меня.

— Да? — Я дышу ему в губы.

Лэнстон прижимается своим лбом к моему. Наши конечности сплетаются, когда мы качаемся в воде, ритмично двигаясь вместе с волнами. Он двигает челюстью, играя мышцами, обрамляющими кость.

— Я больше не могу скрывать тьму в своем взгляде. То, что я хочу сделать с тобой, невозможно описать словами.

Мои щеки горят, но я шепчу:

— Что ты хочешь сделать?

Он задумчиво хмурит брови, уголки его рта поднимаются в озорной улыбке.

— Хочешь, чтобы я тебе рассказал, или лучше показать? — Его руки скользят по моим ребрам, отчего по коже пробегают муравьи.

— Покажи мне, — мягко говорю я ему в губы.

Наши лбы остаются прижатыми друг к другу, а взгляд не отрывается. У Лэнстона больно все. Его ум, его тело, его сердце. Он поднимает мою руку с океана и прижимает к тыльной стороне поцелуй, соленый и холодный, прежде чем шепчет:

— Давай вернемся на лодку.

Глава 24

Лэнстон

Офелия.

Ее тело падает на простыни. Наша кожа высохла, как только мы вернулись на лодку, и я рад этому. Соль исчезла из ее кожи, холод от пробравшего до костей океана прошёл. Она открывается мне, расслабляясь и дразня. Ее плоть тепла, когда я провожу пальцами по телу, мягко обводя каждый нежный изгиб и впадину.

Кажется, слова ускользают от нас обоих, и я думаю, что это к лучшему — мы достаточно талантливы в том, чтобы отказывать друг другу в такие моменты, как этот.

Целую ее в ключицу, потом в область груди. Офелия изгибается подо мной, стремясь к стимуляции. Улыбка расплывается на моих губах, я наклоняю рот к ее соску. Нежно глажу его языком, разминая ладонью другую грудь. Она скулит подо мной, из моего горла вырывается стон, которого я никогда не испытывал — такой инстинктивный голод, что я боюсь раствориться в нем, в ней. Провожу кончиками зубов по ее соскам. Она резко вдыхает и крепче сжимает мои плечи, пока я дразню ее. Скольжу рукой по ее животу и спускаюсь ниже, быстро нахожу ее клитор и поглаживаю его длинными, тяжелыми движениями большого пальца.

Она выгибает спину, прижимаясь своим животом к моему, меня пронзает волна желания. Отрываю губы от ее груди и приподнимаю на нее взгляд. Офелия смотрит на меня из-под полуопущенных век, опьянев от удовольствия и желания, что кипит между нами.

— Не влюбляйся в меня, Лэнстон. — В ее тоне звучит раскаяние. Офелия снова резко вдыхает, когда я погружаю в нее два пальца. Потом, голосом, полным сладострастия, говорит: — Обещай мне.

Такое нелегко пообещать. Мы не можем выбирать, в кого влюбляться. Это было бы слишком просто, если бы это было так. И мне уже тяжело расставаться с ней. Год, который мы провели, тоскуя друг за другом, не прошел зря. Наши души привязаны друг к другу и связаны между собой, безнадежно запутаны всеми богами в древних преданиях. Они болеют за нас; что-то в этом есть. Я чувствую это до глубины души.