Болезнь любви.

— Не нужно было этого говорить. Такие люди, как мы просто выделяются. Мы не можем скрыть эту часть себя. Это шепот в нашем взгляде, тень на наших нахмуренных бровях.

Она не смотрит на меня, когда говорит, а затем нажимает кнопку воспроизведения. Музыка вливается в мой наушник, заставляя меня улыбнуться, потому что я мгновенно узнаю песню. «Train Wreck» Джеймса Артура.

Мои брови хмурятся, а на губах появляется мнительная улыбка.

— Серьезно? — Я толкаю ее в плечо, а она толкает меня в ответ, не пропуская ни одного удара. — Ты собираешься проклясть этот поезд или что-нибудь, — говорю я (прим. пер. песня переводится, как «катастрофа поезда»).

Она поднимает подбородок, мягкие пряди волос спадают на ключицу.

— О, потише, технически, мы уже занимаемся этим.

Ее пальцы перебирают мягкое кружево платья. Черный цвет очень нежный и хорошо смешивается с темно-бордовой тканью в виде роз. Похоже, что в ее платье действительно вплетены маленькие розочки.

— Если мы найдем еще одного мертвого пассажира, значит, это полтергейст?

Ее рот лишь чуть-чуть открывается и она хмурится на меня.

— Это ужасно! — Улыбка, с которой она произносит эти слова, выдает ее.

— Хотел проверить, как ты относишься к черному настроению.

Я смеюсь, плечи расслабляются от мрачности песни. Я катастрофа, это точно. Офелия смотрит на сидящую напротив семью. В ее взгляде горит та же зависть. Ее карие и зеленые глаза вспыхивают, и я выпрямляюсь.

— Ты когда-нибудь хотел детей? — спрашивает она холодным, как лед, голосом.

Мой ответ мгновенный.

— Нет.

— Почему?

Я опускаюсь на свое место и закидываю ноги на соседние стулья. Мои черные кроссовки хорошо сочетаются с тканью кресел.

— Мне ненавистна мысль о том, что я стану таким же, как мой отец. Холодным и отсутствующим. Я знаю, что я не такой, но все равно, я достаточно волновался, чтобы никогда не захотеть этого. — Мои слова по вкусу как грязь. Не стоит даже говорить о нем. — А ты?

— Нет. Мне нравится быть независимо и тратить все свое время на то, что мне нравится. — Офелия гордо улыбается.

Большинство людей считали бы это эгоистическим, но я восхищаюсь тем, что она сказала это так смело — без всяких извинений и уверена в своем выборе. А почему бы и нет? Будьте счастливы с собой. Вы не обязаны иметь детей только потому, что на этом настаивают ваши родители. Никто не живет вашей жизнью, кроме вас.

— Такие вещи, как танцы и твоя неуправляемая коллекция растений? — Я дразню ее, и она дергается на своем сиденье, стараясь устроиться поудобнее.

— Да, а теперь, очевидно, и ты.

Я смотрю на нее с едва заметным изумлением.

— Я тебе нравлюсь?

Большинство людей довольно быстро раздражаются моей мрачностью. Я предпочитаю одиночество, как и Офелия, и все же, кажется, мы разделяем эту маленькую святыню — желание купаться в компании друг друга. Она сонно кивает. Ее плечевая кость упирается в мою руку, но я не говорю ни слова; ее тепло поглощает меня.

— Я не хочу, чтобы люди видели меня, но мне нравится, что ты видишь. Ты тоже хорош, поэтому это помогает.

Я хихикаю, мои глаза становятся тяжелее с каждым дыханием.

— Ты думаешь, я хороший?

Она не отвечает, но на ее плеере начинает играть следующая песня «Jealous» группы Labrinth. Я улыбаюсь, как безнадежный романтик, откидываясь на спинку неудобного сиденья поезда и кладу голову на ее плечо.

Это очень похоже на историю любви. Возможно, на этот раз она может стать моей.

Глава 21

Офелия

Самое большое открытие в истории призраков — это кофейня в передней части этого поезда. Я проскальзываю позади работников, упорно обслуживающих ранних птичек, жаждущих кофеина. Хихикаю над их нахмуренными бровями и преданностью своей работе. Мне становится немного грустно от того, что они не видят меня, когда я прокрадываюсь мимо них и знакомлюсь с эспрессо-машинами. Мои годы, проведенные в колледже в качестве баристки приносят свои плоды, и, к счастью, нет ничего особенного в новых технологиях, когда дело доходит до приготовления хорошего эспрессо. Я делаю себе латте с белым шоколадом и карамелью и американо для Лэнстона. Между зубами — два черничных кекса в пакетиках.

Я иду через купе поезда, пока не дохожу до нашего, что уютно устроилось в конце. Все, кто ехал в этом вагоне, уже вышли, так что остались только мы. Когда останавливаюсь в нескольких футах от него, мое сердце сжимается. Голова Лэнстона склонена набок, в уголках губ застыло спокойствие. Высокие скулы придают его лицу резкость и холодность, но я знаю, какая у него нежная кожа, какое гостеприимное и привлекательное сердце.

Он шевелится, когда я сажусь против него. Ставлю лате между бедрами и протягиваю ему чашку, которую приготовила для него. Он несколько раз моргает, чтобы отогнать сон, и с милой улыбкой пьет напиток.

— Ты его отравила? — шутит он, когда я бросаю ему его кекс. Даже не пытается поймать его, и тот падает ему на колени. Лэнстон лишь слегка закрывает глаза, когда делает глоток американо. Удовольствие слетает с его губ при следующем вдохе.

— Наверное, стоило, — говорю я раздражительно, делая глоток лате, не оглядываясь на него.

Лэнстон заставляет меня чувствовать многие вещи, от которых я зарекалась. Любовь всегда приносила мне только боль. Я думаю о нем, моем последнем любовнике, моей неудач. Я содрогаюсь от мысли о нем. В последние часы жизни он приносил мне только страдание. Хотел он этого или нет, но это была моя правда. Иногда мне кажется, что именно память о нем притягивает ко мне тьму. Она ощущает запах страданий. По крайней мере, мы двигаемся. Те, что шепчут еще некоторое время не смогут нас догнать с таким темпом. Надеюсь.

Деревья и яркие зеленые луга простираются, сколько достигает глаз. Дождь не утихает с тех пор, как мы въехали в Орегон. Мне нравится, как дождевые капли отражаются на стекле, пузырятся и прилипают друг к другу, пока в конце концов не падают. Лэнстон читает книгу, которую прихватил в книжном магазине на железнодорожном вокзале в Портленде. Его волосы падают на лоб, а взгляд пробегает по страницам. Я наблюдаю, как его прекрасные карие глаза внимательно изучают слова, впитывая каждое из них в свое воображение. Мне часто интересно, что он думает, если я задерживаюсь в его мыслях так же, как он у моих. Это любовный роман.

Теперь, когда я вспоминаю об этом, в его комнате было много стопок романтических книг, неорганизованных и небрежно составленных. Мужчины. Как они могут сделать беспорядочную комнату эстетически привлекательной? Не так, как грязные комнаты с бельем на полу, а те, в которых занавешены шторы, а их произведения искусства просачиваются со страниц в их жизнь. На столе были разбросаны вырванные страницы понравившихся ему рисунков и пятна от кофе по краям его старейших романов.

Думаю, я люблю эти книги больше всего. Те, которые, можно сказать, хорошо читали и обожали, перелистывали так, словно каждое слово было сценарием, те, с маленькими пометками и подчеркиваниями — сокровища, как мне нравится думать.

— О чем эта история?

Лэнстон не поднимает на меня глаз и говорит:

— Это история о реинкарнации, о том, как найти бывших влюбленных. — Его голос полон воспоминаний и тоски.

Я думаю о своей прошлой любви и о том, как она больно ранит мое сердце. Нет никакого шанса, что он может быть моим преображенным любимым.

— Я хочу найти своего бывшего любимого, — бормочу я, глядя в окно, представляя, как он мог бы выглядеть, будь жив. Почему-то все, что я могу представить — это Лэнстон. Его светло-каштановые волосы и ореховые глаза, которые он имел бы в любом виде. В любой жизни. Лэнстон кладет книгу на колени и смотрит на меня. Я стараюсь не показывать, что замечаю.

— Я не верю в реинкарнацию, — говорит он так, будто это неоспоримая истина.

— А почему бы и нет? Притворяться весело.