Чувствовали ли вы, что кто-нибудь поверил в вас?

Я никогда этого не чувствовал. Но в моей груди было легче, чем когда-либо; надежда и мечты наполняли мой разум.

Когда мы подъехали к дому, я поблагодарил маму за то, что она забрала меня из школы. Обычно мне приходилось идти домой пешком, но сегодня она приехала вовремя. Я не мог дождаться, когда сам сяду за руль.

Я вошел внутрь и направился сразу в свою комнату с намерением прихватить лишние тетради и карандаши и пойти в библиотеку, чтобы спокойно рисовать. Дверь скрипнула, когда я толкнул ее плечом, и мое дыхание перехватило, когда я увидел отца, который сидел на краю моей кровати и листал рисунки, которые я прятал все лето.

Мои глаза расширились, и ужас затопил меня.

— Что это такое? — спросил он тихо, опасно. Когда я не ответил, он закричал: — Что это за хрен, Лэнстон! — Он хлопнул блокнотом о пол и резко встал. Я вздрогнул и начал отступать в коридор. Слова ускользали от меня. Ничто из того, что я мог бы сказать, не успокоило бы его. — Я же говорил тебе, что не хочу, чтобы ты рисовал это дерьмо! Убирайся из моего дома, никудышный мальчишка. — Он замахнулся и ударил меня кулаком в лицо. Я отпрянул, чтобы избежать удара, и упал спиной на стену в коридоре, сбивая рамки с картинами на пол, пока пытался быстро подняться.

Он ударил меня ногой в ребра, и я заглушил стон боли. Я пошатнулся на ногах и побежал через дверь дома, задыхаясь, плача, стиснув зубы так сильно, что почувствовал вкус крови. Глаза моей мамы расширились, когда я пролетел мимо. Я знал, что она ничего не скажет; она никогда ничего не говорила. Я отважился оглянуться, когда дошел до конца нашей подъездной дорожки и увидел, что они смотрят на меня так, будто я был разочарованием. Что-то, что их смутило. Что-то, над чем соседи должны были покачать головами. Их нахмуренные лица были полны презрения и усталости.

Их тошнило от меня.

Но что я сделал не так ли? Что я сделал?

Я бежал в библиотеку, не забывая натянуть капюшон, чтобы никто не видел моих опухших глаз. Нижний этаж всегда был пуст, и сегодня не являлся исключением. Стол в углу был темным, и я решил, что буду сидеть там столько, сколько смогу.

Там я и остался, свернувшись калачиком под ДСП, с рюкзаком, плотно зажатым между грудью и бедрами.

Я громко плакал. Беззаботно. Рыдание заполнили темную комнату, и никто не услышал моих слов.

Никто не слышал меня.

— Я хочу умереть.

Волны отдаляются где-то далеко. Разбиваясь о песок, они звучат злее, чем я когда-либо слышал море.

Я с ужасом открываю глаза. Почему они мне приснились? Трясу головой, пытаясь очистить свои мысли от ужасов прошлого.

По спине пробегает дрожь, и я несколько раз моргаю, пытаясь вспомнить, где я нахожусь. Песок холодный под кончиками моих пальцев, а небо яркое, с облаками, расползающимися вверху. Осознание приходит ко мне как грузовой поезд. Те, что шепчут, темнота, моя бегущая роза.

Офелия.

Глава 32

Офелия

Темнота и шепот исчезают, когда рассвет пробивается сквозь край морской воды, освещая небо и сигнализируя о безопасности.

Я падаю на колени на черные камни, выстилающие склон скалы. Тяжело дышу, втягивая воздух хриплыми, сухими вдохами.

Слезы капают с носа и хочется орать. Почему? Почему они последовали за мной так далеко? Их голод сильнее, чем раньше. Они никогда не гнались за мной с такой лихорадочностью и отчаянием.

Почему они не могут оставить меня в покое?

Холодный ветер проникает под пальто, охлаждая пот на моей коже. Я погружаю руки в грязь, стискиваю зубы и закрываю глаза.

Я не хочу прекращать наше общее приключение, нам еще рано расходиться. Но я не могу позволить ему быть в опасности из-за меня. Мой живот скручивается, и я вздрагиваю.

С этой скалы виден пляж. Лэнстон уже исчез, возможно, ищет меня.

— Ты меня не найдешь, — шепчу я открытому воздуху под босыми ногами. Я смотрю на океан, темный и зловещий, яростно бьющийся о скалы эбена.

Я буду держать шепчущую темноту, подальше от него — подальше от моей любви.

Я разбрасываю руки, и ветер поднимает рукава моего черного пальто. Я много раз падала в такую же темную воду, как эта. Даже темнее.

Поднимаю ногу и шагаю к небу. Падая, закрываю глаза и думаю о нем, всегда о нем.

Лэнстон.

Мне жаль, что мы вынуждены нарушить наше обещание.

Вода поглощает меня, пожирает душу мою и вытесняет каждую оставшуюся во мне мысль. Я поддаюсь шепоту и наконец прислушиваюсь к их словам.

Пока я не стану ничем. Пока не стану тьмой.

— Ты меня любишь? — сладко прошептал он мне.

Я кивнула и улыбнулась, восхищенная им. За свою короткую жизнь я влюблялась дважды. Однажды, когда мне было шестнадцать, а второй в двадцать пять.

Его улыбка была скользкой, как яд на моей коже. Я должна знать, что кто-нибудь такой красивый и жестокий, как он, имеет зубы, чтобы кусать — яд, чтобы убивать.

Но больше всего меня привлекала в нем его способность заставить меня ненавидеть себя так сильно, как я привыкла. Будто мне нужен был кто-то, кто бы напоминал мне, если я заблужусь, что надо мыслить рационально. Он многому научился, наблюдая за отношениями между мной и моими родителями.

Роль, которую я играла в семье. Козел отпущения никуда не денется. Казалось, это знали все, кроме меня.

— Ты знаешь, что да, — ответила я, совсем не имея этого в виду, но все равно сказала это.

Он был хорош, когда чего-то хотел. А завтра его лицо менялось.

Мы спокойно сидели за столом моей мачехи, пока она готовила ужин. Мой отец нахмурился, когда я рассказала ему о недавнем танцевальном концерте, на который я попала.

— Ты будешь голодать, гоняясь за этими глупыми мечтами, — холодно сказал он.

Я научилась просто кивать и соглашаться с тем, что они говорили. Но сегодня я хотела, чтобы они знали, что у меня все хорошо. О жизни, которую я создала для себя.

— На самом деле я зарабатываю неплохие деньги. Я смогу заплатить за уроки и у меня останется немалая сумма на путешествия. А еще я начну терапию, — робко сказала я.

Это был мой первый сеанс, и я была испугана. Я знала, что они думают об этом, но я слышала от многих других, что это помогает. Боже, я хотела помощи. Требовала ее. Часть меня желала их одобрения. Я знала, что это глупо, но все равно хотела этого.

Я нервно ковырялась в коже, ожидая, что кто-то скажет.

Моя мачеха ударила обоими кулаками по столешнице. Холод пронзил мое тело пулей. На лбу мгновенно выступил пот. Посуда упала на пол и разбилась. Глаза моего парня расширились, а отец глубоко вдохнул.

— Зачем? Чтобы тебя усадили? Увидели, какая ты ненормальная и ужасная! Мерзкая сука. Ты знаешь, как ты нам испортила жизнь? Сколько мы бедствовали? — кричала она на меня, швыряя кувшин с чаем в раковину. Стекло разлетелось повсюду. Но я даже не могла думать. Моя кровь шумела громче, чем я когда-либо слышала, ревела в моих ушах, как сирена. Говоря мне, что нужно убегать и искать спасения с этого места. — Из-за тебя я когда-нибудь умру от рака. Из-за всего этого стресса, который ты причинила мне. Скажи им это. Расскажи им все, что ты мне сделала, — кричала моя мачеха, швыряя в меня чашку с водой.

Вода ударила мне в затылок, а я все еще оцепеневшая. Я знала, что должна пошевелиться, но не могла. Просто сидела и сжимала кожу так сильно, что она рвалась. Это никогда не кончится. Так я и думала. Тише, не показывай им, что ты плачешь. Просто иди. Ты знаешь как. Это никогда не кончится. Проблема в тебе.