Рис. 14. Карикатурное изображение бойца на ножах с огромной навахой в руке, 1850 г.

Надо заметить, что некоторые нобили умели не только стильно кроить навахами табак. Можно вспомнить нашумевшую историю с участием представителя «отдыхающего класса», случившуюся в 1902 году. За женой известного испанского игрока и бонвивана маркиза де ла Торре начал таскаться некий француз, виконт Лавернье. Однажды терпение испанца иссякло, и как-то раз, сидя в большой компании, он достал наваху и прилюдно поклялся на её клинке, что пусть он не обретёт покой, пока этот нож не пронзит сердце подлого виконта. Вскоре слухи об этом донеслись до Лавернье. Чтобы избежать встречи с мстительным де ла Торре, виконт стал предельно осторожен, выходил из дома крайне редко и только ночью. Однако испанец умел ждать. Как-то раз виконт выскочил в лавку на угол за табаком. Живым его больше никто не видел. Этой же ночью состоялась дуэль на ножах, и утром прохожие нашли тело Лавернье. В груди у него торчала рукоятка большой каталонской навахи де ла Торре. Сам маркиз не стал терять времени и бежал из страны²⁶.

Рис. 15. М. Клингер. Поединок на ножах из-за девушки, 1880–1884 гг.

Навахи, классифицированные как «ножи для табака», нередко можно встретить и в судебных делах тех лет. Так, 13 октября 1860 года в результате поединка, проходившего на мадридской площади Puerta de Moros, один из участников дуэли получил несколько ранений оружием, классифицированным судом как «наваха для нарезки табака»²⁷. И раз уж речь зашла о махо, то мы можем обратиться к истории махизма — ещё одного фактора, сыгравшего немаловажную роль в популяризации навахи и формировании архетипа «народного» испанского ножа.

Рис. 16. Махо с навахой и сеточкой для волос.

Рис. 17. М. де ла Крус. Махо-бретёр, 1777 г.

Движение, известное как махизм, зародилось в 1700-х как стихийный протест испанских рабочих и ремесленников в ответ на непопулярные профранцузские реформы правительства, а сторонники этого движения стали именоваться махо и махами. И именно махо образовали костяк оппозиции традиционалистов, выступавших против приверженцев и поклонников французской культуры, так называемых «afrancesados» («офранцуженных»).

Как ортодоксальные традиционалисты махо ревниво соблюдали архаичный испанский дресс-код, упорно не желая отказываться от старинных вышитых камзолов, длинных плащей и, конечно же, ножей, которыми они резали табак и лица наглецов. Вместо французских треуголок махо демонстративно носили старинные шляпы, презирали французские напудренные парики и предпочитали отращивать длинные волосы, которые прятали под специальной сеточкой — «redecilla»²⁸.

Согласно общепринятой хронологии, движение это зародилось в 1770-х, но думаю, что оно имеет значительно более долгую историю. Я всегда задавался вопросом: почему махизм должен был появиться лишь в правление Карла III, если права испанцев, а также их культуру и традиции начал беззастенчиво попирать ещё Филипп V? Что, если знать испанские менталитет и характер, не могло пройти незамеченным и остаться безнаказанным. Поэтому я совершенно не был удивлён, когда первые упоминания о появлении махо мне удалось найти почти на сорок лет раньше этой даты, ещё в правление Филиппа V. Что, впрочем, вполне логично и закономерно. Так, словарь кастильского испанского 1734 года сообщает, что махо — это мужчина, демонстрирующий мужество и отвагу словами или поступками, и что, как правило, так называют тех, кто живёт в пригородах²⁹. Словарь 1740 года добавляет к этому, что, кроме прочего, махо — хвастун и фанфарон³⁰, а источники 1744³¹ и 1745³² годов утверждают, что он ещё и головорез, драчун, задира и плут.

Характерно, что все эти работы появились ещё при жизни Филиппа V и в его правление. В 1750-х в Мадриде была поставлена пьеска «Чужаки», где в списке действующих лиц фигурируют уже целые компании махо и мах³³. В одной из главных ролей выступила театральная примадонна середины XVIII века Франциска Муньос³⁴.

Со временем махо превратились в особый класс, который, как считалось, единственный в Испании являлся хранителем духа старой Кастилии и ревнителем испанских традиций. Как сказал о них Василий Петрович Боткин: «Настоящий majo здесь особенный народный тип. Это удальцы и сорвиголовы, охотники до разного рода приключений, волокиты и большею частью контрабандисты; они отлично играют на гитаре, мастерски танцуют, поют, дерутся на ножах, одеваются в бархат и атлас. Эти-то majos задают тон севильским щеголям даже высшего общества, которые стараются подражать в модах и манерах их андалузскому шику»³⁵.

Но махо умели не только стильно одеваться и носить сеточки для волос — именно они заложили основы архетипа испанского бойца на ножах. В те годы считалось, что «настоящий махо должен быть готов бросить вызов своей судьбе, рисковать, встречаясь лицом к лицу со смертью»³⁶. А к началу 1770-х — то есть к тому моменту, когда махо якобы должны были только-только появиться на исторической сцене, в действительности они уже являлись привычной и неотъемлемой частью испанского общества.

Рис. 18. М. К. А. Бехарано. Севильский махо с сигарой, 1850 г.

Рис. 19. А. Родригес. Махо. 1801 г.

Как раз в 1770 году Испанию посетил живший в Лондоне известный итальянский писатель, поэт и переводчик Джузеппе Марко Антонио Баретти. В путевых заметках он писал: «В Мадриде существует класс, называемый Махо.

Произносится это как «мако», с сильным придыханием на «к». Насколько я могу судить, это некий местный вид парижского простонародья и лондонского выходца из низов»^37. Любопытно, что 20 октября 1769 года автор этих строк предстал перед лондонским судом в Олд Бейли по обвинению в убийстве некоего Эвана Моргана, которого он зарезал во время уличной драки в Центральном Лондоне. Этот процесс вызвал огромный резонанс и негодование общественности, а также поднял в Англии мощную волну антиитальянских настроений³⁸.

Однако слово «махо» скорее являлось неким общим термином, чаще употреблявшимся иностранцами, не искушёнными в местных сленговых тонкостях. В самой Испании классификация этих франтов могла варьироваться в зависимости от регионов, городов и даже кварталов. Так, например, в Мадриде они больше были известны как маноло, чисперо или чулапо.

Маноло — это разговорная форма от появившегося в XVI столетии Имени Мануэль, которое обязаны были принимать при крещении евреи, жившие в мадридском квартале Лавапьес. У маноло были и соперники — чисперо и чулапо. Чисперо жили на улице Баркильо, у королевского монастыря салезианцев. Своё прозвище — «чисперо» они получили от испанского слова «чиспо» — «искра», так как в их районе было множество кузнечных мастерских, откуда летели искры. Чулапо — так называли выходцев из мадридского района Маласанья, где также располагались кузнечные цеха. Чулапо образовано от «чуло», что можно перевести как «привлекательный», «гордый», «независимый». Все они попадали в категорию настоящих коренных мадридцев, прозванную «кастисос» — «чистокровки»³⁹.