— О чём всём? О нас? — начал догадываться Алик, по моей унылой физиономии.

— Да… и о своей жизни и о нас, в целом…

— Даш, ты же не серьёзно? Или ты настолько обиделась? Давай поговорим. Я готов. Только скажи, что тебя беспокоит.

— Мне кажется, мы не подходим друг другу, — выпалила я, как из пушки, пока он не стал дальше уговаривать.

— Что? — Алик аж на капот присел.

Он яростно потрепал на себе волосы и стал похож на безумного учёного, провалившего эксперимент:

— Ты серьёзно?

— Да…

— Ты не шутишь? Ты всерьёз об этом думала? Вчера?

— Да, Алик, прости, я понимаю, что это звучит неожиданно…

— Неожиданно! Не то слово, — покивал он, в ступоре. — Я не пойму, почему так резко-то? Всё же хорошо было. Ну вчера накосячил разок, всякое бывает, но, в целом, у нас же всё хорошо? С чего вдруг такие мысли? Даш, не пугай меня!

— Я просто подумала… я не уверена…

— Даша…

— Правда, Алик, я не хочу тебя обманывать, ты очень хороший…

— Даш, не надо так… — Алик встал и подошёл ближе, заглянул в лицо. — Ты чего? Так не делается, что с тобой? Давай поговорим? Обсудим проблемы. Только расскажи, по порядку, в чём дело.

— Дело во мне, Алик, — чуть-чуть отступила я, снова опуская взгляд на розы. — Я не хочу тебя обманывать, я не понимаю, что я чувствую… я, кажется, ещё не готова к отношениям… — бормотала я заезженные шаблоны, — прости, что так вышло… я не хотела… я запуталась.

— Вот это да-а… — он потёр лицо, стараясь осмыслить происходящее.

— Прости, — снова шепнула я. Сердце защемило от тоски. Алик не виноват… «что хорошим девочкам нравятся плохие парни?» — улыбнулся Матвей злорадно. Я развеяла его саркастический образ.

Не сейчас.

Я прощалась не с Аликом.

Моя идеальная открытка горела синим пламенем. И мне нужно было смириться, что не будет у мамы милого зятя, которому она будет промывать мозги и печь пирожки. Не будет у папы собеседника на рыбалке. Не будет Ниссан гонять в строительный за нашими шторами и на рынок за свежими овощами к ужину. Не будет забирать из школы детей, чтобы провести вечер в тесном семейном кругу, с фильмами и настольными играми.

Погасли тёплые гирлянды на моих стенах.

Чик.

И темнота.

И в темноте…

Запищала далёкая подъездная дверь.

Я оглянулась и быстренько заслонила букет — от Матвея. Хотя, кого я обманываю, он наверняка следил на нашими «объяснениями» из окна, и всё-всё видел. Поэтому и вышел, как напоминание, чтобы я поскорее закруглялась. Пошёл на турники. Там уже тусила парочка его парней.

Их отдалённые маты и смех давно «играли» на фоне — стандартный саундтрек нашего «колодца». Я и не прислушивалась. Не замечала. Белый шум. Помехи.

— Даша, пожалуйста, объясни по-нормальному, что я сделал не так? — проговорил Алик уже спокойней.

— Я же говорю, ты тут не причём… — Холод пробирался под кофту, отрезвляя, знобя, делая объяснение ещё невыносимей.

— Даш, так всегда говорят, когда «причём», я что дурак по-твоему? Просто скажи всё, как есть. Я не обижусь. Давай. Не может быть, чтобы вчера мы держались за руки, обнимались, целовались…

— Нет, ну не совсем… — попробовала я возразить.

— Брось, я держал тебя за руку, это же что-то значит… — он потянулся за моей ладонью, но я только крепче сжала букет.

— Алик, постой, не надо.

— Что изменилось за эту ночь?! — недоумевал он. — Прошло меньше суток… да? Ну, да. Даш, мы веселились с тобой, шутили, обнимались, танцевали, — восстанавливал он вечер в памяти, — а потом ты пропала. И теперь говоришь мне, что мы не подходим друг другу… что случилось после клуба? Тебя кто-то обидел? Или я обидел и не помню? Кто-то сказал про меня гадость? А? Что? — допытывался он.

Он искренне старался понять.

А я глядела на него и на розы, и снова на него, и не знала, как сказать ему, что, этой роковой ночью, моё сердце выбрало падать в проклятый чёрный колодец неизвестности с человеком, которого я любила, кажется, всю свою жизнь, но не догадывалась об этом.

Может ли сердце выбрать за несколько часов?

Может. Теперь я знала, что может. Оно выбрало Матвея за одну секунду, когда наши пальцы соприкоснулись и разорвали наши судьбы в клочья, не оставив нам выбора: одну судьбу на двоих или смерть в одиночестве.

В том, самом отвратительном виде одиночества, когда тебя, вроде бы, окружает семья, муж, но он не ТОТ самый. Не половинка. И ты живёшь, и вроде как счастлив, но только наполовинку. Потому что с тобой нет второй. Нет того, с кем ты по-настоящему чувствуешь себя целым. Полным. Счастливым, даже в самые трудные времена.

Я готова была разреветься. Я понимала, что никакими словами на свете, я не смогу передать Алику, что происходит внутри меня. Я смогу только обидеть, банальными: «я тебя не люблю» или «я полюбила другого». Но и это всё будет ложью. То, что я испытывала к Матвею было больше обычной любви.

Я не подозревала, что такое бывает, пока не испытала на собственной шкуре. Пока меня не вывернуло химической волной наизнанку. Не бросило в этот колодец — в космическую нирвану или в губительную бездну.

Не важно было куда лететь.

Главное — с НИМ.

Я дрожала.

То ли от холода, то ли от нервного напряжения. Алик заметил. Нахмурился.

— Идём в машину? Ты совсем окоченела, — забеспокоился он, хватая меня за плечи, — вон, аж губы посинели, ты чего в одной кофте?

Заметил наконец.

— Не надо, Алик, — я опасливо покосилась на турники. Матвей бдил. Ещё немного и рванёт сюда. — Алик, давай завтра в универе поговорим? Я не могу сейчас, меня дома ждут, прости…

— Дома… ладно… — он осторожно выпустил меня.

— Возьми букет, — предложила я. — Маме подари, а? Мне неловко брать… теперь…

— Нет, — уверенно мотнул он головой, отступая — Розы для тебя. Иди, не мёрзни. Завтра поговорим.

Я вернулась в подъезд и не сдержала взволнованного вздоха — не получается. Завтра придётся говорить всё заново. Живот крутило, зубы стучали. Ненавижу объяснения!

Признаюсь ему, что люблю другого.

Пофиг.

Так будет больно, но зато ясно.

Пусть я буду плохая. «Безобразница», — вспомнила я тёть Валю. — Вот кто я. Бегаю без куртки в октябре, принимаю букеты от всех подряд, целуюсь по подъездам с бандитами, пугаю родителей. Классно. Вот, до чего дожила, — топала я наверх устало.

Задержалась на середине — поглядела, как Матвей подтягивается на перекладине. Раз, два, десять, двадцать… я всё преодолею. Мы преодолеем. Если я верила, что мама Алика обязательно примет меня «в семью», то почему не могу поверить, что мои примут Матвея? — спрашивала я себя. — Чем он хуже остальных? Чем хуже меня? Ничем не хуже. Лучше. Честнее. Сильнее. Бесстрашней. Вот бы родители смогли понять это… увидеть под его бронёй, как увидела я.

Квартира спала. Настоящее сонное царство. Я поставила розовое напоминание об Алике в вазу, чтобы оно подольше мучило меня. Мазохизм какой-то, а не букет. Зато Лизка оценила — нафоткалась вдоволь. Мама с папой так и сидели в своей комнате, вылезли только к обеду, пошуршали на кухне, покормили нас и снова разбрелись по углам. Потом заходила тёть Валя, и они с мамой долго копались на балконе в поисках какого-то прибора, потом так же долго гоняли чаи на кухне, болтая о соседях. Тёть Валя любила поболтать. Мама, видимо, тоже была сегодня не прочь, чтобы отвлечься от ужаса, что я ей устроила.

Она так и не заговорила со мной.

Но, к моему облегчению, и тёть Вале ничего не рассказала, просто «не видела звонков, доча». Слишком личное — поняла я и выдохнула. Если рассказать тёть Вале, то, на следующий день, мои ночные похождения будут обсуждать всем двором. Не хотелось бы портить репутацию в глазах окружающих. Меня вполне устраивал статус «умнички» и «помощницы», милой и скромной студентки, идеальной доченьки. Я была идеальной старшей доченькой, а Лизка — типичной младшей. Чуть-чуть разбалованной, но тоже вполне себе умничкой. И все знали нас такими. И относились к нашей скромной и порядочной семье с должным уважением. Родители гордились этим.