— Тебе бы уже не осла впрягать, а целого тяжеловоза. Поищи в Лониано, — советовал Эйден, вспоминая мощного Желтка. — Или у кавалеристов выкупи какую клячу, старенькую под седло, но способную потянуть.

— Да-а… Я ж почему сам тележку пру? Не разумею что ли? Денег ведь хватает, сам видел. Тут непаханое поле, ежели мазями торгуешь. Или саванами. Или же задом. Бравые защитники выели сначала овец, потом коров, за ними волов, опосля и коней. Только у офицеров лошадки-то и остались, но они не дадуть. Найму кого прохожего, допереть до города, там у меня домик, много добра не бывает. Но самому чуть не каждый день от побережья в гору таскать — устанешь. А то может всё ж уступи мне ишака, а? У тебя пара вьюков всего, через плечо и кинешь. У молодого-богатого шаг лёгок.

— Хром я, на ноги невезуч. И к зверушкам привязан. Даже и к этому. — Осёл, почуяв, что речь о нём, а может просто застоявшись, испуганно затопал на месте. Косясь назад и вниз, закричал мерзко, как только и умел.

— Испужался букашки какой мелкой. Смотри, вот так и лягнёт сдуру.

— Не лягнёт. Он и змей жрал, не кашлял, и собак гонял.

— Ну бывай. Не хромай.

— И ты. Под горку осторожнее иди, не покатись с награбленным.

Разжившись кроме серебра ещё и информацией, Эйден шёл, уже зная, куда идти следует. Оплывать Вал морем было опасно, сардийцы могли встретить и юркое рыбацкое судёнышко. Да и большую воду он попросту не любил, опасался, тем более в такие ветра. Миновать два массива непрерывных укреплений, пройдя карсов и наёмников Редакара, казалось невозможным. Если смотреть на подобное впервые и издалека. Вблизи же любой нерушимый заслон и суровая дисциплина могли оказаться ворохом хлама, погрязшим в прорехах и разгильдяйстве. У южной оконечности перешейка, там, где частокол уходил в воду по крутой насыпи, и размещался нужный ему, присоветованный разговорчивым лекарем, пост.

— Я не продам осла, командир. И собак тоже не продам. Они мне нужны. — Эйден стоял в бревенчатом срубе с толстенными стенами и крошечными горизонтальными оконцами, что служил самым крайним южным фортом. Офицер, молодой печальный мужчина, одетый во множество слоёв потрёпанных одежд, смотрел сквозь него, через открытую дверь, вроде бы на оставленных во дворе животных. — А ежели вдруг тебя озноб бьёт, ну так, всякое ведь бывает, то тут я как раз помогу.

— Осёл знакомый. — Лейтенант был болен, вроде бы не слишком серьёзно, но прямо сидеть не мог, тяжело опирался на стол. — Где взял?

— Достался случайно, встретил по дороге.

— Сейчас кликну караул. Придержат, прижмут, спросят настойчивее. Я ведь эту тварь помню. Зверюга саггио. И хрен бы старый кому её отдал. А за грабёж жреца рубят руки. За его убийство — под ним и закопают.

— Я его и закопал. Как положено. Уж ты мне поверь, я в этом понимаю. — Эйден сел, не дожидаясь приглашения, на длинную дубовую скамью. Рассказал о том, как обнаружил давно иссохшего старика со свёрнутой шеей, как схоронил его, глубоко и надёжно, с камнями и молитвой извечному Лему. — Там крикуна этого и подобрал. Он идти не хотел сначала, копытами грозил, кусался. Я не серчал. Зверь верный, разумный. Имеет право скорбеть.

— Жаль деда. — Офицер, похоже, удовлетворился рассказом, смотрел на осла печально. А может просто сам страдал собственной хворью. — Он почти всё это время с нами был, помогал, подсказывал. Только пару месяцев назад уехал, как дошли вести от Маньяри. Направлялся в Высокую рощу, собрать других жрецов, да поехать с ними… как он это сказал… воззвать к разуму. Как-то так. Вот тебе и подмога городу. Отряд стариканов с грязными волосами. И тот не доехал. А никого более не отрядили. Оставить Вал неможно. — Последнюю фразу он будто бы сплюнул. Не зло, а устало, нехотя. Кинул взгляд на приставную лестницу, ведущую во второй этаж деревянного форта, там кто-то негромко копошился, а после осмотрел, наконец, и самого Эйдена. — А это что? Не твоё ведь. Нашёл?

— Трость Амато. И этот тоже пал. На моих глазах, от рук бандитов, при погроме города. Вслепую уложил пару человек. Умирая — смеялся.

— Да что ж… Все они там поумирали что ли?

Какое-то время лейтенант расспрашивал о состоянии Маньяри, о последних событиях, обстоятельствах, настроениях. Много нового он не услышал, но слушал внимательно. Вести, пусть и доходили каждую неделю, всегда были противоречивыми, разрозненными и запоздалыми. Эйден рассказывал спокойно и обстоятельно, хотя, вспоминая всё это молча, ворочался не одну бессонную ночь. Убедительное слово, средство от озноба и жара на чистом спирту, а ещё невысокий столбик золотых монет — сделали своё дело.

— Редакарская марка. — Молодой офицер разложил перед собой столбик золота движением пальца. Снова глянул на лестницу, думая, должно быть, стоит ли с кем-то делиться. — Худшая монета на свете. Пока она в чужих руках. — Он поднёс толстенький золотой кругляш ближе к лицу, плюнул вязко. Потом утёр монету о один из отворотов многих одежд. Глубокая чеканка, зубчатая стена Редакара, блеснула в полумраке, полированная сотнями рук. — С последним ливнем открыло дверку под крутым берегом. Оползнем снесло часть частокола, подсыпало в ров, пока не починили. Пройдёшь ниже по осыпи, там глина, потом камнями. Тебе покажут. Не потопи ослика.

— Старшо́й! — Часовой на вышке говорил на бирнийском с акцентом, очень многих слов не понимал, но хорошо изъяснялся жестами. — Там! Там.

— Что «там», обезьяна безродная? Что машешь ручонками? Ага, ухи. Зубы. Ну ты ещё полай мне. — Когда смуглый парень с вышки действительно пару раз тявкнул, редакарский десятник зашёлся хохотом. Даже передумал бить иностранца. Поругиваясь сквозь зубы, полез вверх по лестнице, посмотреть. — Ага. Действительно. Хорошо показал. Как-бы это… бродячий цирк, вот. Цирк это, запомнил? Чтобы в следующий раз так и кричал мне — цирк. Когда снова подобное увидишь. Я вот даже не удивлюсь. Эгей! Третий пост! Калитку откупорить, кинуть мостки. Да побольше. Цирк с белым флагом.

Часть стены из вертикальных, заострённых сверху брёвен, монолитная и непоколебимая с виду, ровно отъехала в сторону. В проёме показались солдатские любопытствующие лица разных оттенков. Ухмыляясь и болтая, вынесли дощатые щиты, кинули через ров. Вперёд вышел важный десятник с каменно-серьёзным лицом.

— Нормально. Пойдёт. — Оценил он щиты, потопав, пройдя из стороны в сторону. — Заходи, артист, — обратился он к Эйдену, — но псов держи крепко. У меня тут куры. Удавят — удавлю.

Пройти оказалось ну очень просто. Его проводили подальше от первой линии укреплений, мимо курятника, свинарника и плотно набитых в тесную загородку овец. Видимо здесь, на самом краю редакарских укреплений, был свой скотный двор, максимально удалённый от позиций командования из-за своего шума и запахов. Миновав ещё пару рвов и частоколов, здесь мостки лежали почти всегда, Эйдена привели к чину постарше. Тут он и изложил суть дела. Суть была нехитра. Никем не уполномоченный, не имевший никаких посланий или приказов, он шёл сам, по личному своему разумению, и хотел видеть самого высокого командира. Лично. Пришлось не раз повторить и немало подождать, но золото снова сделало своё дело, чрезвычайно верно, надёжно, точно и своевременно.

— Входи-входи, присаживайся, не тушуйся. — Раос выглядел сразу радушно-заинтересованным и вкрадчиво-опасным. Здоровый, как бык, если говорить о физической мощи, он был при этом тяжело болен. Часть лица его, нос и уголок рта, скрывала повязка из кожаных ремней и красного шёлка. — Доложили, будто карская кавалерия наступает. Шутники, мать их етить. Смеются, мол, соседи поиздержались, в бой идут на ослах с собаками. А как сказали про белый флаг — аж испугался. Неужто, думаю, сдаются? Ты как прошёл, мастер Эйден?

— Не думал, что имел честь познакомиться ранее… — Эйден был удивлён, но раз пока всё складывалось так удачно, действительно не тушевался. — Должно быть, лечил вас когда-то? Сам не упомню, но приметить меня, как соратника, как солдата, едва ли мог кто-то так высоко.