Мам стоял в одном ряду с Лапом — матросом из Хайфона. Руководство назначило его, Мама, заместителем политрука взвода. Долго упрашивал он, чтобы освободили его от этой должности — он ведь понятия не имеет, что входит в обязанности политрука, а бойцом будет хорошим. Но Гай убеждала его: коммунист, должен все уметь. Не знаешь — спрашивай, учись, но не отказывайся!
…Подошла лодка. Мам смешался с толпой и спустился к воде.
«Во время революции один день равен двум десяткам лет». Кто бы мог предположить, что обстановка изменится так быстро! Революционное движение росло не по дням, а по часам. В результате целый район, от реки Киньтхай до горной цени Иенты, был настолько освоен, что партийные работники разъезжали по нему почти в открытую. В каждой деревне, в каждом поселке проводились собрания, занятия отрядов самообороны. Проезжая по селам, Мам видел, как пробуждалась огромная сила, пробуждался дух народа.
Именно благодаря этой силе оказалось достаточно нескольких выстрелов, чтобы весь аппарат власти в районе был полностью парализован, он теперь, как перезревший плод на ветке — вот-вот упадет. Прекратились и грабежи. Нередко сельские власти сами искали связи с Вьетминем. Начальник самого крупного в районе военного поста дал знать бойцам Вьетминя, что, если они решат захватить пост, он поможет им. На угольных копях шахтеры ждали только приказа о выступлении.
Однако японцы тоже не дремали. В крупных постах, расположенных но обоим концам дороги номер восемнадцать и в районе Хайзыонга, они не предпринимали никаких действий, но направили две машины в глубь района с целью разведать обстановку. Бойцам из отрядов самообороны удалось поймать нескольких японских лазутчиков. С другой стороны, подняли голову грабители. В Монгкае, Тиениене и других местах появились шайки, которые насчитывали до тысячи человек. Бандиты испокон веков действовали на северо-востоке страны, даже французы в свое время оказались бессильны перед ними. Жили они на границе между Вьетнамом и Китаем, скрывались в горах или на морском побережье. Частично занимались земледелием, но основной их профессией была контрабандная торговля опиумом. После прихода к власти японцев несколько главарей собрали свои шайки, присоединились к остаткам чанкайшистской армии, разбитой японцами у Куангтэя, причем здесь были и офицеры-чанкайшисты; создав единую «ставку», бандиты начали грабеж буквально среди бела дня. Только в последнем налете на угольные копи Вангзань участвовало несколько сот человек. Натолкнувшись на организованное сопротивление бойцов Вьетминя, они уже не осмеливались действовать с прежней наглостью, но тем не менее их привлекали торговые поселки и особенно оружие в отдаленных военных постах и уездных центрах. Однажды они устроили засаду и перебили партизанский отряд, который пробивался на соединение с частями военной зоны Бакзянг. Уездные центры были под постоянной угрозой нападения головорезов.
Каждый день поступали все более тревожные сообщения. Было созвано экстренное совещание руководства Вьетминя и решено, что медлить нельзя. Пора поднимать восстание! Теперь каждый день мог иметь решающее значение. Необходимо было действовать быстро и решительно. План был построен на том, чтобы одновременно мобилизовать партизанские отряды, отряды самообороны и гражданское население и захватить военные посты, уездные центры, шахты и поселки в прибрежной полосе, протянувшейся на несколько десятков километров вдоль дороги номер восемнадцать. Затем в военной зоне предполагалось создать органы революционной власти, снабдить оружием, захваченным на военных постах, отряды самообороны и создать новые партизанские соединения. На следующий день после совещания его участники разъехались по местам.
Маму поручили район Даокхе. По плану в день восстания он должен был с несколькими бойцами поддержать рабочие отряды самообороны, которые должны захватить власть на копях. Отдаленный пост Чанг, занятый вьетнамскими солдатами, поручено было взять старому Ману с группой партизан, которых должен был привести Лап. Чтобы проникнуть на пост, Лап предложил хитрый план — они выдадут себя за японский патруль…
Лодка плавно скользила по реке. Мам сидел на борту, глядя на приближающийся берег. Вдалеке на фоне неба вырисовывались темные очертания горной цепи.
Уголь в копях Даокхе залегал глубоко, не то что в Хонгае или Камфа, а потому не было ни гигантских открытых террас, уходящих ступенями в небо, ни бесконечных цепочек людей, торопливо, словно муравьи, снующих взад и вперед. Путнику, проходившему по дороге к здешним копям, открывались сплошные холмы и горы, голые, серые, безжизненные.
Здесь добывали уголь в подземных выработках, которые тянулись на километры, разветвляясь на бесчисленные коридоры в угольных пластах, делавших их похожими на огромные термитники. На склоне горы тут и там чернели полускрытые травой устья штолен.
Пройдет несколько десятилетий, и люди даже не смогут представить себе, каким был шахтер во времена владычества французов и почему его называли кули. Угольные копи, каучуковые плантации — эти первые крупные объекты приложения иностранного капитала в колониях — были настоящим земным адом, где высасывались все соки из бедняков, которых вербовали в разоренных нищетой деревнях и продавали на рудники и на плантации. Здесь они и получили свое название — кули. Но именно из этих кули, которых трудно было даже назвать людьми — такую они вели жизнь, — и родились первые отряды вьетнамского рабочего класса.
Угольные копи в Даокхе были невелики — в период самых интенсивных работ здесь нанимали пять-шесть тысяч кули. Вначале, когда велись разработки пластов у подножия гор, хватало нескольких вагонеточных веток. Шахтеры рубили уголь кирками, грузили в вагонетки, которые сами и увозили. Взрослым за день платили по двадцать-двадцать пять су, детям — не больше восьмидесяти. Так появилась на копях узкоколейная железная дорога, протянувшаяся до речного причала, были выстроены ремонтные мастерские и обогатительный цех. Но главным занятием нескольких тысяч кули по-прежнему оставался изнурительный труд в темных, душных забоях, а основным орудием — кирка. Правление шахт считало излишним механизировать их труд: никакая машина не могла соперничать с дешевой рабочей силой. А случится обвал и под землей останется десятка два-три кули — владельцы не несли никакого убытка, ведь о социальном страховании не могло быть и речи!
Рабочие ютились в жалких лачугах, бараках, которые они сами для себя строили из тростника. Постепенно вырастали целые поселки на склонах гор, холмов и близ ручьев. У них даже были свои названия: «Белая канава», «Коровий хлев», «Церковный», «Рыночный», «Поселок у конторы Туиня»… Люди настолько привыкали к этим названиям, что уже не задумывались, откуда они взялись, эти убогие и жалкие имена, впрочем, такой была и жизнь их обитателей — убогой и жалкой.
Еще затемно поднимались они в своих лачугах, наскоро что-то ели при свете керосиновых ламп и шли на работу. На женщинах и на мужчинах были старые, потрепанные ноны, латаные-перелатанные кофты и штаны, и у каждого через плечо — кошелка с комком риса и щепотью соли. Ноги круглый год не знали никакой обуви. В темноте шли они отовсюду по извилистым тропинкам, среди влажного от росы тростника, покрывающего холмы, поднимаясь все выше в горы к своим участкам.
Вначале рабочие шли на склад. Столпившись в тесном дворе, заваленном щепой и кучами карбида, они получали у подрядчика лампы, кирки, ломы и лопаты. Перед тем как спуститься в шахту, они повязывали голову черными косынками либо натягивали самодельные береты и парами входили в черную, бездонную пасть штольни, где оглушительно ревел вентилятор.
Узкие тоннели с низкими кровлями, подпертыми деревянными стояками, были рассчитаны только на ширину вагонетки. Идти приходилось пригнувшись, чтобы не задеть балки креплений и воздухопроводы, беспорядочно бегущие над головой.
Стоило рабочему войти в устье штольни, как в лицо ему ударял знакомый удушливый жар. Впереди — сплошная темнота. Фонари тут же запотевали, точно покрывались росой, и шипели, бросая бледные мерцающие пятна на вагонеточные рельсы. Рабочие шли на ощупь, то чавкая по грязи, то ступая по острым угольным осколкам, которые в кровь ранили ноги. Грохот вентилятора постепенно затихал, в немой и плотной темноте человек слышал лишь звук собственных шагов да шлепки капель, падавших с потолка и со стен. Так и шли они молча по бесконечному тоннелю, и тени их плясали на мрачных стенах.