Литмир - Электронная Библиотека

Только игра была такая, что за каждым деревянным солдатиком стояли сотни живых людей, а неосторожно передвинутая фишка могла означать несколько тысяч трупов.

Командный шатёр Второй армии был большим, почти походной палатой, но просторным его сейчас не назвал бы никто. Стены из плотного выбеленного полотна удерживали внутри июльскую духоту, хотя обе полы у входа были откинуты и ветер временами пытался добраться до сидевших и стоявших внутри штабных офицеров.

Не особенно получалось. Снаружи солнце жарило так, что над вытоптанной возле штаба землёй дрожал воздух, а лошади у коновязи лениво били хвостами, отгоняя мух. Внутри пахло нагретым полотном, табаком, воском, потом, кожей портупей и картографической краской. По углам лежали свёрнутые карты и дорожные сумы, у дальней стенки стоял походный сундук, служивший одновременно столом для бумаг, а возле него на табурете остывал почти нетронутый стакан чая.

День был в самом разгаре, но над картой всё равно горели четыре толстые восковые свечи. Их поставили на высоких медных подсвечниках по углам стола не для света как такового, а чтобы убрать тени и лучше различать мелкие обозначения дорог, высот, ручьёв и лесных массивов. От пламени становилось только жарче.

Сам Багратион словно не замечал ни жары, ни духоты. Он стоял, слегка опираясь обеими ладонями о край стола, наклонившись так низко, что золотые эполеты почти касались карты. Невысокий, крепко сложенный, с тёмным, загоревшим лицом и большим выразительным носом, князь производил странное впечатление человека одновременно тяжёлого и удивительно подвижного.

Чёрные волосы возле висков отсырели от пота, высокий ворот мундира наверняка мучил не меньше остальных, но Пётр Иванович лишь изредка проводил пальцем под ним, будто раздражался не на жару, а на сам факт того, что какая-то мелочь смеет ему мешать. Больше всего в нём сейчас выделялись глаза — тёмные, беспокойные, горячие. Они почти никогда не останавливались.

Периодически капли пота падали на карту, выбивая командующего от его полета мыслей, заставляя раздражаться.

За спиной и по сторонам от Багратиона стояли генералы и полковники. Молчали. Кто-то сложил руки на груди, кто-то держался за эфес сабли, кто-то время от времени промокал лоб платком. Никто не хотел первым нарушать размышления командующего. Они только наблюдали, как Пётр Иванович изредка берёт очередного деревянного солдатика и передвигает его на карте, после чего долго смотрит на новое расположение, словно ожидая, что фигурка сама подскажет ответ.

Багратион передвинул ещё одну фишку к лесной дороге, прищурился, затем кончиком пальца провёл по обозначению Днепра.

— Здесь бы они не прошли, — негромко сказал князь и постучал ногтем по карте. Потом наконец поднял голову, медленно распрямился и оглядел присутствующих. — Господа, судя по всему, нам уже не следует ожидать пользы от одних казачьих разъездов. Я полагаю, армия главнокомандующего Барклая-де-Толли миновала Могилёв и прочно стала на Старосмоленскую дорогу. Вероятно, уже и Оршу прошла либо проходит нынче.

Последние слова он произнёс без раздражения, хотя почти все в шатре знали: положение дел князю не нравилось настолько, что от него ждали даже и безрассудных поступков.

Нессмотря на то, что он был прославленным суворовским «генералом авангарда», а, как известно, передовые части не всегда могут обладать полнотой информации, но первыми встречают врага и должны его бить, Багратион терпеть не мог воевать вслепую. А ещё сильнее не любил отступать, даже когда разум прямо говорил, что именно отступление сейчас спасает армию.

Один из генералов, стоявший ближе к открытому пологу, несколько раз переступил с ноги на ногу и всё-таки решился заговорить.

— Господин командующий, однако же сие не совсем правильно со стороны Барклая-де-Толли. Словно бы вредительство, — сказал он, Михаил Михайлович Бороздин, осторожно расправляя ладонью влажный от жары ворот мундира. — Коли ведал он, что мы идём к Могилёву, мог бы…

Огненный, полный едва сдерживаемой страсти взгляд Багратиона оборвал его быстрее окрика. Было в этом взгляде что-то от грузинских царей, изображения которых князь видел ещё в детстве: такая же резкость, гордость и почти болезненная нетерпимость к тому, что считал несправедливым или глупым.

Пётр Иванович прекрасно понимал, что в его окружении ругать Барклая-де-Толли стало временами почти удобной привычкой. Особенно теперь, когда обе армии отступали и всякому человеку хотелось найти того, на кого можно повесить ответственность за неприятное происходящее.

Все, или многие, знали, что князь не приемлет принципов войны, которые продвигает Барклай-де-Толли. Выжидать, отступать, чтобы растягивать коммуникации врага, — все это было понятно и логично, но неприемлемо для огненного характера Багратиона.

Он привык бить врага, как увидит, гнать француза, как делал это более чем дюжину лет назад, с Суворовым, в Северной Италии. Французов можно и нужно бить! — такая уверенность была внутри князя.

И пусть конфликт между Багратионом и Барклай-де-Толли усугублялся с каждой верстой отступления, это только его конфликт — князя Багратиона. И никто не смеет спекулировать на этом, тем более, чтобы получить чуть больше расположения от командующего Второй армией.

— Осуждение действий главнокомандующего сейчас неуместно, — жёстко сказал Багратион и медленно выпрямился. — Отставить подобные речи на время, когда мы будем пить вино, а французы станут от нас достаточно далеко, чтобы дозволить себе праздные разговоры. Нет… вовсе отставить эти речи, которые не касаются чинов ниже командующих армиями.

Бороздин немедленно склонил голову, чуть покраснев. Он был достойным офицером, командовал 8-м пехотным корпусом и хорошо командовал. А тут… как паркетный генерал повел себя.

Одно дело — за бокалом вина, слегка охмелев и в относительно дружеской обстановке, обсуждать действия Барклая, ворчать, сочинять каламбуры и припоминать его немецко-шотландское происхождение. Другое дело — боевая работа. Здесь Пётр Иванович становился другим. И хотя внутри у него тоже жила обида на Барклая — почему тот всё-таки не подождал у Могилёва хотя бы день, хотя бы полтора, — князь слишком хорошо понимал: вина здесь была общей.

Не столько Барклай недоработал, или ошибся в своих расчетах, сколько Вторая армия не успела. Более того, армия Барклай-де-Толли смогла оторваться от врага на более приличное расстояние, чем это сделал сам Багратион.

Не хватало буквально полутора-двух дней. Всего двух. И именно это бесило сильнее всего.

Если бы расстояние составляло ещё сотню вёрст, можно было бы принять неизбежность. Но когда соединение двух русских армий почти состоялось, когда они прошли огромный путь, вывернулись из расставленных французами сетей, отбились от попыток отрезать дорогу и теперь разминулись буквально на несколько переходов, хотелось найти виноватого хотя бы для того, чтобы от души на него накричать.

Багратион медленно провёл ладонью по лицу и снова посмотрел на карту.

— Возможность упущена, господа, — сказал он уже спокойнее, но по тому, как его пальцы легли на край стола, было видно, чего стоило это спокойствие. — Искать виновного нынче не будем. Будем искать решение. Единственное, что считаю разумным сейчас, — продолжать движение на Смоленск и ускориться настолько, чтобы попытаться оторваться от французского авангарда.

Князь замолчал и неожиданно постучал пальцем по пустому месту на карте западнее Могилёва. Потом очертил большой круг от этого белорусского города, чуть больше забирая на Восток, в сторону Смоленска.

— Где он? Кто может мне ответить на этот вопрос? — спросил Багратион и поднял голову. — Вот вопрос, который я задаю вам второй день. Где неприятель? Где сведения о французских силах рядом с нами? Мы послали почитай всех казаков искать Барклая, но мы не удосужились… Вы понимаете, господа, что это…

Он не стал говорить об ошибке, между тем наружу рвалось даже слово «преступление». Если так и есть, то Багратион — преступник. А он просто не учел, что поиск Первой армии займет столько времени и придется стоять и ждать результатов, вернее отсутствие оных, что уже само по себе информация.

8
{"b":"982950","o":1}