— Всё, двигаемся вперёд! И без того долго стоим, — распорядился я, поворачиваясь к своим людям.
Приказ прозвучал, возможно, несколько резче, чем требовалось, но обсуждать это я не собирался. Анна посмотрела на меня с лёгким удивлением, словно не ожидала, что разговор закончится настолько внезапно. Я же только коротко поклонился ей, после чего направился к своему коню.
Девушка мне определённо понравилась, и даже очень, но превращаться из-за этого в какого-то влюблённого болвана я не собирался. Тем более что впереди у нас оставалось немало дел, а французы никуда не исчезли.
И ведь, гадина она такая, не хотела покидать мою голову. Я постоянно в мыслях возвращался к девице.
Мы прошли ещё около двух часов достаточно резвым, на удивление хорошим темпом. Даже гружёные телеги не слишком тормозили движение, хотя дорога после дождя стала заметно хуже.
Я то выезжал вперёд, то возвращался к обозу, проверяя, не отстал ли кто-нибудь и всё ли в порядке с повозками. Несколько раз оказывался неподалёку от кареты, но больше разговоров с Анной не заводил. Правда, однажды заметил, что она выглядывает из окна и смотрит в мою сторону, а когда наши взгляды встретились, девушка тут же отвернулась. Мол, не при делах.
Улыбнулся я этому уже совершенно спокойно. Но такая наивная и чистая игра взглядом подкупала, наверное, больше, если бы мы, вдруг, в карете…
Приятно, конечно, когда красивая барышня проявляет к тебе интерес, особенно такая, как Анна. Но строить какие-то далеко идущие планы на основании нескольких взглядов и короткого разговора было бы верхом глупости.
К тому же мне ещё предстояло выяснить, насколько серьёзно пострадали наши лошади, где находится собственный отряд и что вообще происходит в русском арьергарде. Так что мысли о майорской дочери я пока отложил, хотя, признаться, её тёмные глаза ещё несколько раз совершенно некстати всплывали в памяти.
Вскоре мы наткнулись на русский казачий разъезд. Его командир, есаул, как выяснилось, получил приказ разведать, что делают французы и насколько плотно они сидят на хвосте у отступающей русской армии. Наше появление оказалось для него весьма кстати, поскольку мы могли рассказать о происходящем куда больше, чем он рассчитывал узнать за несколько часов разъездной службы. Казаки окружили нас, с любопытством поглядывая на егерей, обоз и наших уставших лошадей.
— За нами никого не было, сколько шли, столько и не видели. Дорога пустая, — сообщил я есаулу, после чего коротко объяснил, где именно мы оставили французов и что устроили на дороге.
— Были приметы того, что с севера подходят конные неприятеля, — подхватывал мои слова Авсей, который был знаком с есаулом.
— Тот корпус? — спрашивал есаул.
— По чем знать? Увидали вдали и в зрительную трубу. Тама день пути еще, — отвечал Авсей.
Казаки были не просто рады, а прямо счастливы получить всю необходимую информацию. И не думаю, что дело заключалось в страхе случайно нарваться на французов. Просто редко встретишь человека, который с особенным рвением стремится служить и работать больше того, что ему определило начальство. Еще ведь явно не успели отдохнуть от боя, а потом вечернего и ночного перехода, как вновь на задание отправлены.
А тут мы фактически выполнили за них значительную часть разведывательного задания, да ещё и сообщили сведения, которые вполне могли оказаться весьма полезными командованию.
— Господин есаул, мы отдельный отряд при квартирмейстерстве Второй армии, и, признаться, нам необходимо как можно скорее сообщить очень важные сведения генералу Вистицкому, а может, так получится, что и самому генералу Багратиону, — начал я, стараясь говорить достаточно почтительно, но вместе с тем не превращать просьбу в какое-то униженное выпрашивание. — Простите, что задерживаю, но раз уж мы, можно сказать, выполнили вашу работу, то не соизволите ли вы оказать нам небольшую услугу и исполнить мой долг чести? Сопроводите этих людей до расположения армии. Там они, думаю, и без меня разберутся, а вам достаточно будет довести их хотя бы до первого пикета.
Говорил я и никак не мог понять, отчего господин есаул так странно хмурит лоб и внимательно в меня всматривается. Вроде бы ничего особенного не попросил, тем более что дело вполне соответствовало его обязанностям. Да и разговаривал с ним уважительно, как с офицером, которым он, собственно, и являлся. Правда, судя по выражению его лица, что-то в моих словах показалось ему настолько необычным, что он даже не сразу нашёлся с ответом.
— Авсей, а ты всё понял, что тут унтер-офицер наплёл? — неожиданно спросил есаул моего казачьего товарища. — Как ты вовсе понимаешь его? Как баря гомонит.
— Да ты, Пантелеймон, сильно-то не вникай, — совершенно невозмутимо ответил Авсей. — Белявин — казак… егерь тёртый, а в тебе увидел офицера знатного. Может, и не разбирает, что ты не полковник и не генерал.
Есаул подбоченился и, кажется, на мгновение действительно почувствовал себя генералом. Остальные казаки дружно рассмеялись, и я даже не сразу понял, что именно вызвало у них такое веселье. То ли моя излишняя церемонность, хотя ошибкой я её не считал, то ли слова Авсея, который умудрился выставить своего знакомого чуть ли не важнейшим военачальником всей Второй армии. А может, дело было в самом Пантелеймоне, который с совершенно театральной серьёзностью выпятил грудь колесом, задрал нос и принял такую величественную позу, что я невольно представил, какой из него получился бы генерал.
— Ты уж доведи их до наших, — попросил я, указывая на карету и следующие за ней повозки. — Там женщины, дети, семья майора. Не хотелось бы, чтобы они французам достались.
— Доведём, не беспокойси, — ответил есаул, поправляя папаху. — Коли французов встретим, прежде сами с ними поговорим.
На том и расстались. Я ещё раз подъехал к карете, попрощался с пожилой женщиной, но… Анна была оттерта от дверцы старушкой — блюстительницы непорочности хозяйской дочери. А может дама была родственницей. Одета вполне, как барыня.
— Благополучно добраться вам до расположения русских войск. Буду рад посодействовать в вашем отдыхе, — сказал я и пришпорил коня.
Серьезно? Я выстраиваю расчеты на то, что ей мое общество будет ближе, чем каких офицеров?
Силой сжал зубы. А ведь найдутся коты мартовские, кто завлечет Анну на какое офицерское собрание. А мне, с моим статусом только что кулаки крепче сжимать и зубами скрипеть. Нет, это время коварное, несправедливое.
Когда мы уже отъехали на несколько десятков саженей, я случайно обернулся. Анна стояла на подножке кареты, придерживая рукой открытую дверцу, и смотрела нам вслед. Заметив, что я повернул голову, девушка неожиданно смутилась, поспешно забралась внутрь и захлопнула дверцу с такой торопливостью, словно её застали за каким-то совершенно неприличным занятием. Я невольно улыбнулся. Надо же, оказывается, и эта черноглазая насмешница умеет смущаться.
Впрочем, долго размышлять о прекрасных глазах майорской дочери мне не пришлось. Впереди нас ожидала армия, собственный отряд и множество дел, которые никто за меня делать не собирался. А ещё очень хотелось поесть, умыться и, главное, хотя бы ненадолго избавиться от проклятого седла. Последнее желание с каждой пройденной верстой становилось всё более настойчивым.
Достаточно было полдня проскакать в относительно высоком темпе, меняя заводных коней, чтобы нагнать русский арьергард. Это лишний раз доказало мне, насколько же всё-таки в постоянной опасности находится отступающее русское войско.
Объединённый в единый отряд корпус из трёх-четырёх конных французских полков мог бы очень сильно потрепать нервы всему русскому арьергарду, если бы французы додумались до этого и отправили свою кавалерию быстрым маршем вперёд. Противнику подобный способ действий вполне доступен, а может, я чего-то недопонимаю, ибо не привык считать врагов безумцами и дураками. Напротив, лучше относиться к ним как к разумным, хитрым и расчётливым людям, а то можно всяко просчитаться.