— Вы меня обманываете. Вы дворянин, — заявил майор. — Так витиевато слова закручивают в этих местах отнюдь не многие. А может, и никто. Это нужно иное образование.
— Считайте, господин майор, как вам будет угодно, — ответил я.
Он посмотрел на меня изучающе, даже немного наклонился, словно бы в свете от горящего куда как ярче, чем нужно было бы солдатам костра, не может рассмотреть в подробностях.
— Хорошо… — мучительно, словно бы признание в поражении, выдавил из себя майор.
Они ушли. Нет, недалеко, ведь деревня начиналась буквально в полуверсте от тех русских позиций, которые ещё вчера утром гремели и из которых летели свинцовые подарки, уничтожившие, как примерно подсчитано, не менее пяти тысяч трёхсот французов.
Очень существенная цифра. Сражение действительно на данный момент оказалось самым главным и результативным для русской армии среди всех прочих локальных стычек. И ведь сколько ещё раненых французы увели с собой, сколько из них умрут в ближайшие дни, этого никто сейчас не знал.
Ну и, конечно же, ночью мы не просто не спали. В дозоры, на контроль периметра, приходилось ходить даже мне. Особенно интересно было наблюдать, как крестьяне, получившие разрешение от своего барина, в составе не менее тридцати мужиков и баб спустились вниз и принялись полностью раздевать французов.
Делали это чуть ли не с песнями, весело, задорно. Не кричали, но весьма эмоционально сообщали, что нашли что-то важное, ценное. То, что заставляло все больше хмуриться и огорчаться Авсея.
Если казаки, не имея возможности забрать многое, могли только срезать, например, с офицеров серебряные пуговицы или обшлага, то крестьяне снимали весь мундир. И делали это настолько деловито, и сноровисто, словно вышли не на поле недавнего сражения, а собирать урожай. Один вытаскивал из сапог убитого, другой стаскивал с него куртку, третий уже связывал снятую одежду в большой узел. Женщины тоже не стояли без дела, выбирая то, что можно было забрать с собой.
В какой-то момент я даже усмехнулся, представил, что осенью, когда, как надеялся, французов будут гнать этой же дорогой, если ничего кардинально не изменится в войне, я, дай бог мне жизни, снова пройду по этим местам. Буду вспоминать, словно много времени прошло с этого сражения, как мы тут били супостата, и наблюдать, как местные крестьяне щеголяют во французских мундирах, сапогах и головных уборах. Как униформа русского крестьянства западных губерний. Вот только хотелось бы, чтобы эти мундиры не пришлось надевать уже по приказу французского коменданта.
— Такое богатство! Отчего мы телеги не взяли? — сокрушался Авсей, тоже наблюдая, как крестьяне целыми охапками тащат разное добро на подогнанные практически к самым русским позициям восемь телег.
— Зависть — неправильное чувство, — заметил я своему товарищу, казачьему десятнику.
Тот только хмыкнул и махнул на меня рукой. Ну как же, уплывают богатства, которые могли бы достаться Авсею или его товарищам. А с учётом того, что одних ружей загрузили примерно на три телеги, под пять сотен, уже это, как мне кажется, давало возможность не просто окупить потерю небольшой деревушки буквально на десять дворов, но и купить ещё две таких вместе с крестьянами.
И это даже если продавать самой армии, а не искать какие-нибудь обходные пути и предлагать перекупщикам, которые здесь тоже имеются и могут дать немного большую цену, чем комиссариатские чиновники при Второй русской армии Петра Ивановича Багратиона.
— Уходите! — сказал я в какой-то момент, выбрав одного из мужиков, который был одет в сапоги и распоряжался остальными.
Наверное, он и был приказчиком.
— А это барину решать, — неожиданно озлобился тот. — А не тебе, служивый. И вовсе барин не видит того, а меня плутовством своим не обведешь. Быдло ты и есть.
— Ты что так со мной разговариваешь? — спросил я, уже намереваясь подойти и проучить наглеца, который смотрел на меня как на кусок мяса.
— А ну, стоять! Равняйсь! — выкрикнул он, наверное, ожидая, что я подчинюсь.
— Бам!
Без замаха, но достаточно выверенно, чтобы сбить с ног не самого мощного мужика, ударил я его. Тот отлетел назад и уселся прямо на землю, удивлённо таращась на меня.
— Ты фельдфебеля ударил! — растерянно заявил он, опираясь на локти и пытаясь приподняться.
— А на тебе мундира не было. А еще рот откроешь, то я и условия договора с твоим хозяином, пес шелудивый, изменю, — ответил я, нисколько не сожалея о содеянном. — Забирай своих людей и уходите, иначе не успеете со всем этим добром даже близко уйти. И гоните лошадей как только сможете. Думаю, к обеду нагоните арьергард русской армии. Там спросите фельдфебеля Потапыча, ну и егерей отдельного отряда. Они должны быть в самом хвосте арьергарда. Вот и попросите Потапыча, скажите, что это от меня, и пусть поможет вам продать всё собранное.
Тут должно было последовать «Спаси Христос». Но меня не поблагодарили. Между тем действительно очень скоро крестьяне сели на коней и погнали их так, словно не старые клячи были запряжены в повозки, полностью гружённые всяким добром, а как минимум четвёрки сильных лошадей.
Должны они добраться до расположения армии к обеду. Сейчас, по моему внутреннему будильнику, где-то часа два ночи. Отсюда мы будем уходить с рассветом, часов в пять, так что, думаю, на своих сильных, да ещё и с заводными конями, где-то на полдороге нагоним этот обоз.
Подошёл майор.
— Да, я вижу уже, что собрали немало. Не окапывали мы Тишовку. Сил на то нет, плугов добрых, чтобы опахать, тоже нет. Француз всё равно пройдёт, она стоит прямо на Смоленском тракте. Не одни, так другие зайдут. А у меня баб молодых много… Так что уйдут они отсюда, в другую мою деревушку. Та на берегу реки, и леса рядом нет, лишь в двух верстах начинается. Да и дойдёт ли туда пожар лесной? Завтра дождь будет, — говорил майор, протягивая мне руку. — Я не знаю, дворянин ли ты. Но хоть сочувствие в глазах и помощь какую-то нам оказал. Однако я попрошу тебя…
Он взял меня за локоть и отвёл в сторону, метров на двадцать, чтобы никто из проходивших мимо его людей или казаков нас не слышал.
— Я детей своих отправляю. У меня под Вязьмой родичи. Они примут, особливо если дети придут не с пустыми руками, а уже продадут собранное, и серебро с золотом будет в их сумках. Так что и приказчика… Ты не серчай на него, да больше не бей. Я поговорил, дабы он помалкивал. Продадутся интендантам, может сколько-то с собой заберут дальше, и уйдут. За охрану что возьмешь?
— Нисколько, — неожиданно и для меня самого прозвучал ответ.
Но кроме меркантильного, приземленного, в каждом ведь времени должно оставаться место и для благородства. Ну и я хочу ощущать себя тем, кто может позволить себе такой поступок. Это приятно.
Майор вновь огляделся по сторонам. Я заметил, что говорил он теперь совсем иначе, чем при первой встрече. Не было прежней барской надменности, да и голос стал тише. Передо мной стоял не помещик, возмущённый поведением какого-то унтер-офицера, а старый солдат, который явно собирался сделать нечто весьма опасное.
— Французы тоже спят, — сказал я, наверное, неправильно поняв, чего именно опасается майор. — И сюда мог пройти только ваш сын. И то, его словно бы ангел за руку вел, чтобы не подорвался на минах. Так что нас могут слышать только наши.
— Дочка старшая и сын пойдут туда, я останусь здесь… Если какое сообщение со мной будет из армии, то буду рад. Слыхал я, что, может быть, будут сюда направлять гусарские разъезды, чтобы они на путях вражеских… — продолжал заговорщически говорить майор.
— Вы, Казимир Станиславович, видимо, говорите мне о том, что собираетесь создать партизанский отряд? Ну, такой, который будет в лесу и бить французов, в основном фуражиров? — спросил я напрямую.
Он выразительно кивнул.
— Считаете, что это блажь? Что нужно лишь довериться армии и ждать? — спросил он.
— Нет, я так не считают. И думаю, что найду человека, который сильно рвётся в эти места, тоже побить французов, и, если что, скажу, чтобы выходил на вас. Только не нужно мне говорить, где именно вы будете иметь свою базу, в каком лесу и возле какой деревни. Может, кто-то узнает. Никому об этом не рассказывайте. Пускай в деревне будет только один или два связных. Но только вот эту деревню и укажите. Если туда вдруг нагрянут русские гусары, пусть связные им и скажут, как и где с вами связаться, — подумав, посоветовал я.