Тогда всё это было игрой, пусть иногда болезненной, с синяками и разбитыми пальцами, со смешками реконструкторов, истинных мастеров фехтования, кое-кто был и спортсменом в этом виде спорта.
Здесь противник не остановится после удачного касания и не снимет маску, матерясь на слишком сильный удар. Здесь ошибка означала, что тебе вспорют живот или раскроят голову. Но если одной из моих целей оставался офицерский чин, саблей владеть я обязан. Какая-нибудь курва вызовет меня на дуэль — и что, становиться бараном на заклание? Нет уж. Не для того я столько раз выкарабкивался.
Я оказался внизу и сразу увидел, что молодые егеря потеряли голову. Французы, которых свалило бревном, уже почти не сопротивлялись, были мертвы, но ребята продолжали рубить, колоть, бить прикладами. В них вырвалось всё сразу — страх, смерть Захара, напряжение последних минут.
— Отставить! Прекратить! — заорал я, проталкиваясь к ним, и схватил ближайшего егеря за плечо, разворачивая от уже неподвижного француза. — Хватит мёртвых рубить! Живые ещё впереди, на них силы берегите!
Мой голос всё-таки пробился сквозь этот звериный угар. Один егерь замер с поднятым тесаком, тяжело дыша, другой отступил на шаг и вдруг посмотрел на собственные руки так, словно впервые увидел кровь на пальцах.
— Ванька! Тихон! — крикнул я, оглядываясь и уже слыша треск веток за спиной. — Где моя поддержка? Не глазеть на нас! Не идти сюда! Заряжайте и стреляйте! Если они сейчас ещё десяток сюда подтянут, нам всем этим мертвецам компанию составлять!
За спиной почти сразу зашевелились. По тому, как рядом хлопнули пистолеты, я понял, что оба моих побратима не собирались оставлять меня одного. Французы теперь уже не перли вперёд бездумно. Пистолетов у них было заметно меньше, чем у нашего отряда, зато в холодном оружии они чувствовали себя уверенно.
Соседнюю роту егерей из Третьего полка почти добили, и, похоже, вольтижёры решили, что теперь вопрос только в том, чтобы задавить остатки русских тесаком и штыком. Несколько человек впереди замедлились, ожидая подходящих товарищей. Ещё пятеро или шестеро ломились через кусты им на помощь.
У нас были другие планы. Не дать им собрать такие силы против моей группы, чтобы оставить нас без шансов выжить. Сверху ударили два пистолета, французский унтер-офицер, только что собиравший возле себя людей, дёрнулся и упал, а второй солдат осел рядом, прижав руку к груди.
— Вперёд! — прокричал я и первым двинулся на оставшийся без командира десяток. — Пока они одни! Сейчас дадим им собраться — потом сами себя проклянём!
Нельзя было позволить им дождаться остальных. Сейчас перед нами десять человек, через полминуты будет двадцать. А двадцать опытных вольтижёров в тесной лесной драке — это уже не неприятность, а вполне возможная могила для всех нас.
Первый француз встретил меня тесаком. Я рубанул сверху, он привычно поднял клинок на защиту, но я довернул кисть, и сабля вместо ожидаемого вертикального удара ушла сбоку. Лезвие полоснуло его по лицу. Француз вскрикнул, отшатнулся, выронив тесак, а я уже шагнул дальше. Второй оказался слишком близко, почти грудь в грудь, и нормально размахнуться саблей было невозможно.
— На! — выдохнул я и ударил его головой в переносицу.
Сам едва не ослеп от боли, зато француз отшатнулся. Этого хватило. Сабля пошла сверху и тяжело вошла возле плеча вражины. Я выдернул её, даже не проверяя результат, потому что справа уже мелькнул другой клинок.
Рядом рубились мои люди. Всё происходило слишком быстро, чтобы считать своих и чужих. Я только почувствовал — именно почувствовал, а не увидел, — что одного из наших уже нет. Первый бешеный натиск почти сразу сократил французский десяток вдвое, а те, кто спешил к ним через кусты, не успевали помочь.
Французы же обезумили, они перли на нас, а нам приходилось пятиться, выставляя тесаки и саблю.
И вдруг за нашими спинами поднялся крик. Не «ура» — пока ещё нет. Просто множество голосов, слившихся в один тяжёлый рёв. Хрустели ветки, кто-то ломился через кусты, раздвигая их плечами. Один француз посмотрел мне за спину, и выражение его лица изменилось мгновенно. Страх, который до этого жил где-то глубоко, вдруг вылез у него наружу.
Такую заминку не использовать было бы преступлением, ценой которого могла стать моя жизнь. Я шагнул вперёд и снизу вверх рубанул саблей. Француз отшатнулся, выронил оружие и рухнул на землю. Рядом товарищи, выстрел сверху, с конструкции. Всё. Этот десяток закончился. Следующая группа остановилась, не спеша лезть вперёд, и только тогда я наконец понял почему.
— Пришли, братцы, — выдохнул я, опуская саблю и впервые за несколько минут позволяя себе нормально вдохнуть. — Всё-таки пришли. Значит, не зря мы тут зубами за этот лес держались.
Я стоял и смотрел на французов, остановившихся шагах в десяти. Сверху нашей конструкции почти одновременно грянули ещё два пистолетных выстрела. Один вольтижёр упал, второй отшатнулся, схватившись за плечо. А потом случилось то, за что я, наверное, никогда в жизни не буду так благодарен другому человеку: кто-то со всей силы толкнул меня в плечо. Тут бы в ответ… но я только улыбнулся.
Меня развернуло и бросило на одно колено. Я уже хотел заорать, но мимо слева и справа понеслись зелёные мундиры. Егерь, сбивший меня, даже не заметил этого — перед ним были французы, а я просто оказался препятствием на дороге. Через мгновение вокруг загремели выстрелы, сверкнули тесаки и штыки, кто-то протрубил команду. Свежие силы пришли как раз тогда, когда следом за вольтижёрами в лес начали заходить французские линейные пехотинцы.
Вольтижёры побежали. Они наткнулись на нас злых, измотанных, безжалостных к себе и уже поэтому беспощадных к врагу и несколько минут, может и сильно больше, разбивались об эту стену. Ещё немного — и стена дала бы трещину.
Потерь было слишком много, люди устали, патроны уходили, руки слабели. Но этого «ещё немного» французы не получили. Подмога успела, и мне даже в голову не приходило упрекать своих, Третий егерский, за то, что пришли поздно. Сколько длилась эта рукопашная? Для меня — вечность. Я словно прожил здесь несколько часов, успел состариться, умереть и снова родиться. Но разум подсказывал: пять минут. Может, семь. В бою время вообще издевается над человеком как хочет.
Я всё ещё стоял на одном колене, когда из глаз сами потекли слёзы. Сначала даже не понял, что происходит. Просто лицо стало мокрым. Я, нормальный мужик, тут же попытался сморгнуть их, будто можно приказать слёзным железам заткнуться и не позорить хозяина. Не получилось. Адреналиновый откат накрыл так, что дрожали пальцы, ноги стали ватными, а сердце продолжало молотить, словно бой ещё не закончился.
Впервые я вот так, до последнего внутреннего резерва, преодолевая собственный страх и боль, сделал всё, что мог. И победил. Нет, не французов — слишком громко было бы присваивать себе общую победу. Я победил самого себя. Не сбежал, не спрятался наверху за спинами молодых, не дал страху решить за меня. И, может быть, кого-то из своих всё-таки спас.
А кто знает, что такое рукопашный бой, на клинках, штыках, поймет мое состояние.
— А кто-то спас меня, мою жизнь… Захар, — прошептал я, посмотрев на бегущих мимо егерей и уже не пытаясь спрятать слёзы. — Вот ведь какая штука… один другого тащит, а потом уже и не разберёшь, кто кого из могилы вытащил.
Так и стоял на одном колене среди дыма, криков и топота, будто отдавал честь тем русским мужикам, которые выдержали эту мясорубку. Живым и мёртвым. Те, кто уже никогда не встанет, всё равно победили вместе с нами. Только радость от этого получалась какая-то неправильная, горькая: победа была наша, а Захар от неё уже ничего не получит.
Но бой не закончился. Эта мысль пришла первой, когда я наконец заставил себя подняться. Наверху, на самом краю настила, стоял Тихон. Лицо чёрное от пороха, губы сжаты, в руках очередной штуцер.
— Штуцер мне! И пистолеты давай! — прокричал я, протягивая руку. — Нечего на меня смотреть, будто я уже покойник. Не дождались они, значит, ещё поработаем!