Французские вольтижёры сражались крепко, и как бы мне ни хотелось думать иначе, приходилось смотреть правде в глаза: нашим егерям они мало в чём уступали. Только что у нас, в нашем отряде, благодаря трофеям, которые отнюдь не все продали и разобрали на запчасти, было немало пистолетов.
Главная беда была общей для обеих сторон — оружие слишком медленно перезаряжалось. Выстрелил, а дальше либо хватайся за тесак, либо отступай за спины товарищей и судорожно кусай патрон, сыпь порох, забивай пулю, пока возле уха кто-то орёт, матерится и умирает. Полторы минуты при удачном заряжании и две, может и чуть больше, если начнутся какие-то сложности, а это часто, — подобное не подразумевает быстрый бой.
В такой схватке уже решало не качество ружья, а то, кто лучше владеет саблей, тесаком, штыком и собственными нервами. И тут, к сожалению, французы выглядели если не лучше, то по крайней мере опытнее многих наших молодых бойцов. Их вольтижёры не метались по лесу толпой: даже среди деревьев и кустов старались держаться друг за друга, поддерживали товарищей и цеплялись за каждый десяток шагов.
Наши тоже старались и тут опытные егеря выступали в роли офицеров, но численно французы давили. А наши соседи — рота егерей из Третьего полка — уже почти сточилось. Потому натиск на наш отряд усиливался. Ну и все больше врагов входило в лес.
— Бах! Бах! — почти одновременно ударили два выстрела где-то справа, а следом ещё один прозвучал совсем рядом.
Я уже привычно вжал приклад штуцера в плечо. На мгновение поймал между стволами деревьев французского офицера, который размахивал клинком, собирая вокруг себя людей, и плавно дожал спуск. Штуцер лягнул в плечо, пороховой дым мгновенно полез в глаза, но до того, как серое облако закрыло мне обзор, я успел увидеть, как офицер дёрнулся и исчез среди людей.
Почти сразу, словно только этого и ждали, загрохотали пистолеты десятка Захара. Молодые поняли главное: если видишь человека, который командует остальными, — бей прежде всего его. Это им вбивали в головы на тренировках и учениях, я сам приложил свою руку и свою глотку, вдалбливая и тумаками и словами нужную науку. Главное же, что они не струсили.
Французы тоже поняли, откуда им прилетает больше всего неприятностей, и снова обратили внимание на нашу конструкцию. Хотя дело, конечно, было не в досках и брёвнах, а в людях, которые вокруг неё собрались и методично уничтожали противника.
Основной натиск пока приходился на егерей, сплотившихся вокруг Потапыча. Там дрались уже всем, что попадалось под руку: тесаком, штыком, прикладом, а два егеря в паре вообще орудовали длинными жердинами, не подпуская французов ближе, пока товарищи выжидал момент, чтобы полоснуть врага ножом или выстрелить из перезаряженного пистолета. На земле под ногами хрустели ветки, скользили сапоги, дым висел между стволами клочьями, и временами казалось, что лес сам горит, хотя огня пока не было.
На месте французов я бы подумал, чтобы поджечь лес. Это точно выкурило бы нас с обороны левого фланга. Вопрос только в том, как такое аукнулось самим французам.
«Вот сейчас бы сюда многозарядные арбалеты», — неожиданно мелькнуло у меня.
Те самые китайские, простые, лёгкие, почти игрушечные на вид. На нормальной дистанции против ружья смешно, но здесь, в нескольких шагах, где всё смешалось, десяток таких машинок, созданных еще до нашей эры, выстреливающие за двадцать секунд восемь болтов, могло бы многое решить. Не обязательно убить — ранить, заставить прикрыться, дать несколько секунд на перезарядку.
Мысли вообще лезли в голову самые странные, словно мозг пытался спрятаться от происходящего в знакомые технические задачки. Но одна мысль возвращалась снова и снова: когда же придут наши? Две русские роты здесь, в лесу, дрались уже как минимум с двумя батальонами французских вольтижёров, а противника становилось всё больше. Несмотря на то, что полсотни, даже и больше, французов мы уже убили.
Уходить можно было, и есть позиции позади, но… Там же остальной Третий егерский полк. Чего ждут? Нас не жалко? Так их побратимов, уже целую роту почти уничтожили, с тех позиций все меньше звуков борьбы, а французов к нам направляется больше.
За деревьями мелькали новые фигуры, слышались команды, треск веток, и оттуда всё время выплёвывало очередные группы французов. Потом ударили пушки. Неужели и по своим бьют?
Я невольно пригнулся, хотя картечь в нашу сторону не полетела. Видимо, Раевский всё-таки выдвинул к кромке леса дополнительные подразделения, прикрывая артиллерию и одновременно не позволяя французам свободно выходить из чащи, как и входить в нее. Судя по грохоту, часть французских батарей теперь работала уже не по лесу, а по фронту.
— От гоняют нашу помощь, скоты, — прошептал я, привставая, словно бы в кинофильме: эффектно, с двумя пистолетами в руках.
— Бах! Бах!
Я разрядил сразу два пистолета в небольшую группу французов, пробиравшихся к нам между кустами. Один согнулся и рухнул, второго завертело, остальные на секунду остановились.
Всё, Тихон уже не успевал перезаряжать. Я отошел чуть в глубину настила, оказался вне поле зрения противника. Вовремя. Пуля просвистела рядом, ударяясь выше, в ствол высокой сосны, одной из опор для настила. Я присел за толстым бревном и сам начал перезаряжать один из пистолетов. Руки делали всё почти автоматически: патрон, зубами бумагу, порох, пыж, пуля, шомпол. На всё — какие-то жалкие полминуты, но сейчас эти секунды казались вечностью.
Наша молодёжь должна была вот-вот встретиться лицом к лицу с опытными французскими солдатами. Впрочем, новобранцами этих ребят уже не назовёшь, салагами язык не поворачивался окрестить. Пороху они нанюхались достаточно, кровь видели и свою, и чужую, а главное — сейчас никто не побежал. Стояли. У кого-то дрожали ноги, у кого-то глаза были совершенно шальные от страха, один непрерывно облизывал пересохшие губы, но все оставались на месте и держали оружие перед собой.
А я всё ещё торчал наверху и вдруг понял, насколько мерзко это выглядит. Конструкция уже не давала того преимущества, что ещё несколько минут назад. Если останусь здесь, получится, что молодые егеря должны класть свои жизни только ради того, чтобы не позволить французам добраться до меня. Нет уж.
Я оглядел настил, заметил лежавший сбоку тяжёлый обломок бревна, которому не нашлось места в конструкции, а он служил и как лавка и опора для перезарядки. Ухватился обеими руками и поднял бревно сначала к груди, словно безумную деревянную штангу. Спина сразу отозвалась болью, мышцы задрожали, но адреналин сейчас делал с телом такие вещи, за которые завтра оно наверняка предъявит мне отдельный счёт.
Французы были уже совсем рядом. Между их тесаком и грудью ближайшего молодого егеря оставалось, наверное, четыре шага. Я поднял бревно над головой, подался вперёд и, увидев, как один из французов уже заносит тесак для удара, швырнул тяжёлый обломок прямо в наступавшую группу.
— Получайте! — выдохнул я, сам едва не полетев следом за бревном от собственного рывка.
Один француз успел отскочить, двое попадали от полученного удара, ещё один запнулся о товарища, и этого короткого мгновения оказалось достаточно. Наши молодые словно сорвались с цепи. Только что стоявшие с белыми от страха лицами, они бросились на поваленных врагов с такой яростью, будто пытались отомстить им за собственный страх, за Захара, за тех, кто уже лежал вокруг и больше никогда не поднимется.
Я перехватил саблю убитого француза и полез вниз. Эти парни должны были видеть, что рядом с ними кто-то из той самой егерской элиты, к костру которой они ещё недавно мечтали получить право подсесть. Отдельный костёр нужно заслужить. Причём всем. Мне тоже. И если я хочу командовать этими людьми, принимать решения, после которых они могут умереть, то право это придётся доказывать в каждом бою, а не только красивыми словами перед строем.
Сабля легла в руку неожиданно удобно и показалась легче нашего тесака. С момента попадания сюда я понемногу вспоминал то, чему когда-то учился на реконструкциях: стойки, простейшие финты, работу кистью.