Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Сдох! Вот теперь ты точно сдох! — не выдержал и выкрикнул Пален.

Глава 18

Мундир государя

Война — это путь обмана.

— Сунь-цзы, «Искусство войны»

Петропавловская крепость

Незадолго до начала крестного хода

— Ваше императорское величество, ну нельзя! — решительно возражал Линденер, стоя передо мной и едва сдерживая раздражение. — Государь не должен участвовать в крестном ходе! Это слишком опасно!

— Но если его величество не появится перед народом, слухи только усилятся, — неожиданно вмешался Кутайсов, осторожно приблизившись к столу.

Я даже удивился. Этот человек, которого ещё недавно оставил стоять на холоде, теперь вновь оказался рядом. Вот ведь удивительная способность! Выгоняешь — возвращается. Отлучаешь — вновь оказывается возле тебя. Его в дверь, он в окно.

— Я тоже не желаю подвергать государя опасности, — произнёс Аракчеев, обращаясь прежде всего к Линденеру. — Но обстоятельства складываются таким образом, что народу необходимо увидеть императора. Иначе противники получат возможность утверждать, будто его величество действительно скончался.

Умён. А я почему-то прежде представлял Аракчеева этаким солдафоном, человеком, который способен только муштровать солдат и требовать неукоснительного исполнения приказов. Впрочем, об Алексее Андреевиче историки будущего спорили едва ли не столь же ожесточённо, как о самом Павле.

— Господа, — негромко произнёс я, дождавшись, пока все замолчат, — вы, кажется, забыли, что я здесь присутствую?

Все мгновенно вытянулись. Линденер отступил на полшага, Аракчеев выпрямился, Кутайсов склонил голову. Даже офицеры, стоявшие возле двери, словно по команде перестали дышать.

— Я предлагаю поступить несколько иначе, — продолжил я. — И нашим, и вашим. С одной стороны, государь обязан выйти к народу. С другой — совершенно необязательно предоставлять убийцам возможность спокойно в него целиться.

Аракчеев насторожился. Он чуть наклонил голову, внимательно рассматривая меня, затем спросил:

— Что вы предлагаете, ваше величество?

— Вот тут ты, Кутайсов, пригодился. И как догадался мундиры мои принести… Так что мне нужен мундир. Окровавленный. И ещё один, чистый, — начал я перечислять, загибая пальцы.

— Государь… — начал Линденер, явно собираясь вновь возразить.

— И не перебивайте, генерал, — остановил я его, подняв ладонь. — Я ещё не закончил.

Идея возникла почти случайно, но чем дольше я её обдумывал, тем больше она мне нравилась. Разумеется, риск оставался. Я собирался победить в государственном перевороте.

* * *

Крестный ход начали готовить спустя некоторое время. На ярком, но совершенно не греющем мартовском солнце собирались люди. Впереди выстраивались священники, рядом с ними стояли певчие, солдаты раздавали хоругви и иконы. Отдельно несли мой портрет, достаточно большой, чтобы его можно было разглядеть издалека. За духовенством размещались офицеры, затем солдаты, а дальше уже толпились горожане, которых становилось всё больше.

Мы же продолжали спорить. Линденер требовал, чтобы я оставался в крепости. Аракчеев соглашался с необходимостью моего появления, но настаивал на плотном охранении.

Когда я наконец вышел из крепостных ворот, сердце колотилось так, что отчётливо ощущал каждый удар. Признаться, на войне мне бывало проще. Там всё понятно. Есть противник, есть оружие, есть конкретная задача. Даже когда неприятель делает что-то неожиданное, у тебя зачастую просто нет времени испугаться. Приходится действовать, принимать решения, стрелять, бежать, падать, подниматься. А потом, уже после боя, когда опасность миновала, можно позволить себе дрожь в руках.

Здесь же всё происходило медленно. Было время испытать эмоции, похожие на страх.

Мы шли, останавливались, вновь двигались. Крестный ход растянулся уже на несколько сотен шагов. Люди подтягивались с боковых улиц, присоединялись к шествию, крестились, что-то кричали. Впереди раздавалось церковное пение, над головами покачивались хоругви, звонили соборные колокола. Морозный воздух пах ладаном, конским потом и дымом из печных труб. Под сапогами хрустел снег, кое-где уже превратившийся в грязную кашу.

Большую часть участников составляли солдаты. Они шли по бокам, образуя своеобразный коридор. В случае нападения должны были немедленно прикрыть шествие, а при необходимости вступить в бой. Разумеется, полностью исключить организованную атаку было невозможно. Особенно учитывая, что неподалёку находились семёновцы, чья верность была под большим вопросом. Куда большим, чем участие их в заговоре.

Рядом находились отец Иоанн, другие священники и архиерей, возглавивший шествие. Церковь была со мной. И это сейчас становилось куда более важным обстоятельством, чем наличие нескольких дополнительных пушек на крепостных стенах.

Люди видели иконы, слышали молитвы, наблюдали за духовенством, которое открыто выступило в поддержку законного государя. А значит, каждому из них предстояло решить: кому верить? Тем, кто ночью объявил Павла умершим, или тем, кто сейчас молится за его здравие?

Я посмотрел вперёд. Там, за людскими головами, примерно в сотне метров, виднелись организованные воинские подразделения. Солдаты стояли строем, офицеры держались впереди. Пока они ничего не предпринимали, но и к нам не присоединялись.

Вот она, выжидательная позиция. Мало кто способен прямо сейчас ответить, на чьей он стороне. Большинство предпочитает дождаться победителя, чтобы затем объяснить ему, что всегда оставалось верным и только обстоятельства не позволяли своевременно проявить свои чувства.

Но ничего. Мы ещё посмотрим, кто из вас первым прибежит целовать государеву руку.

Яков шёл рядом. Ещё недавно он лежал с жаром, и я всерьёз опасался за его здоровье. Однако теперь, после отдыха и горячей пищи, выглядел заметно лучше. Лицо оставалось бледным, движения были несколько скованными, но он упрямо отказался оставаться в крепости. И теперь буквально разрывался между двумя людьми. Один — я. Другой находился рядом, чуть впереди.

Сам я был облачён в монашескую рясу, надетую поверх чистого императорского мундира. Окружавшие меня офицеры и солдаты прекрасно знали об этой хитрости. Более того, многие видели, как я переодевался перед выходом из крепости. Это тоже имело значение. Я не прятался в подвале, не отсиживался за крепостными стенами, а шёл рядом со своими подданными, пусть и в непривычном одеянии.

Люди, ещё недавно стоявшие вдоль дороги, теперь присоединялись к шествию, словно их подхватывал огромный медленно движущийся поток. Я уже начал успокаиваться. Колокола звонили, люди молились, солдаты сохраняли строй. Казалось, всё развивается именно так, как мы задумали.

И тут внутри словно что-то оборвалось.

Я не склонен верить в мистику. Хотя, признаться, после собственного переселения во времени и в чужое тело подобные заявления звучат несколько самонадеянно. Но есть одна вещь, которой я научился доверять ещё на войне. Чуйка. То самое необъяснимое ощущение опасности, которое возникает прежде, чем ты успеваешь осознать происходящее.

И сейчас эта чуйка буквально завопила. Я резко повернул голову вправо. Примерно на два часа, если пользоваться привычным мне военным обозначением направления. Там, возле кустов и невысокого ограждения, мелькнуло движение.

— Справа! Возле кустов! — успел выкрикнуть я, резко вскинув руку.

И раздались выстрелы. Один. Второй. Почти одновременно ещё два. Четыре оглушительных хлопка разорвали церковное пение. Над кустами взметнулись облачка порохового дыма. Кто-то вскрикнул, лошади заржали, а затем толпа словно взорвалась. Но в кого стреляли, сомнений не было. В меня…

* * *

Пален услышал выстрелы почти одновременно с тем, как увидел дым. Четыре резких хлопка прозвучали сквозь колокольный звон, молитвы и гул толпы. На мгновение всё вокруг словно замерло, а затем раздались крики. Граф почувствовал, как у него болезненно сжалось сердце. Всё, что он готовил на протяжении долгих месяцев, теперь зависело от этих четырёх выстрелов.

45
{"b":"982693","o":1}