Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Ну? Потренируюсь речи произносить? Сделать из своих врагов соратников — разве же это не высшая оценка дипломатическим способностям? Проверим, на что я гожусь. Я! А не Павел. Он-то уже показал…

Глава 16

Так за кого пить?

«Императором можно стать не только в Риме, но и в другом месте».

— Корнелий Тацит, «История».

Санкт-Петербург. Петропавловская крепость.

12 марта 1801 года. Предрассветные часы.

Я остановился перед собравшимися арестантами, выдержал паузу и медленно оглядел лица. Кто-то отвёл глаза, кто-то, напротив, вызывающе вскинул подбородок. Пожилой офицер с седыми усами так сильно сжал руки за спиной, что побелели костяшки пальцев.

«Его-то я за что?» — мелькнула мысль.

Но среди прочих выделялся молодой человек в гражданском платье. Он смотрел на меня с откровенной ненавистью. А вот камердинер Рибопьер, которого я, ну или не совсем я, сразу узнал, напротив, держался спокойно, хотя по напряжённому выражению лица было видно, что и он не понимает, чего ожидать от этой встречи.

— Изрядно постарались заговорщики, — начал я негромко, — чтобы стольких достойных людей по наветам ихним определил я в крепостные казематы. Какие же они иуды!

Сказал и постарался настолько театрально изобразить своё огорчение, насколько вообще был способен. А судя по всему, определённые способности к актёрскому мастерству у меня имелись. По крайней мере, люди заметно насторожились. Некоторые даже переглянулись, словно не веря, что услышали именно эти слова.

Они молчали. В конце концов, перед ними стоял государь. Пиетета, впрочем, не наблюдалось.

Правда, после моего заявления часть всё же склонила головы в положенном по этикету поклоне. Другие остались неподвижны, и я не стал обращать на это внимания. Сейчас мне требовались не поклоны. Мне нужны были люди, готовые поддержать меня не из страха, а хотя бы из понимания собственной выгоды.

— Пален, Беннигсен и другие, подобные им, поправшие присягу, веру и честь, — продолжил я, повысив голос, — это змеи-искусители, которые рассказывали мне о ваших злодеяниях. И я понимаю теперь, что самые верные люди, такие, как вы, как граф Аракчеев, как генерал Линденер, могут быть правы или неправы, могут ошибаться, спорить с государем, чего не стоит делать… — Я усмехнулся. — Но никогда не нарушат присяги и клятвы, которую давали перед Богом и Священным Писанием. Вижу я теперь, насколько был очарован льстивыми, лживыми речами. Словно сам дьявол приходил ко мне и нашёптывал против людей праведных, честных и достойных!

Вот так я их бил.

Да, именно бил. Не кулаками и не палками, а словами, выстраивая словесные кружева, от которых у человека, совершенно уверенного в собственной правоте, должно было начать ломаться привычное представление о происходящем. Ведь многие из этих людей наверняка считали меня вселенским злом, облечённым властью. И если бы их просто освободили, вполне могли отправиться прямиком к заговорщикам, полагая, что именно те спасают Россию от тирана.

А теперь перед ними стоял этот самый тиран и признавал, что его обманывали. Что он ошибался. Более того, называл своих прежних советников преступниками и предателями. И делал это публично, при свидетелях, так что впоследствии от собственных слов отказаться уже не мог.

Упоминание Библии, клятвы и присяги тоже было не случайным. Я прекрасно понимал, насколько серьёзно здесь относятся к подобным вещам. Император — помазанник Божий. А значит, отказ от присяги ему — это не просто нарушение воинского долга, но и грех. Ну и честь… не нужно быть историком, чтобы понимать, насколько слово «честь» укоренилось в русском лексиконе дворян.

Жизнь — Родине, честь — никому! Это лозунг, это девиз дворянства. И ведь очевидно, что заговорщикам нужно куда как больше усилий, чтобы оправдать попрание чести.

И вот теперь я намеревался использовать это обстоятельство в собственных интересах.

— Александр Иванович, друг мой, — обратился я к Рибопьеру. — Вы, как и все остальные господа, свободны.

По залу прошёл едва слышный шум. Кто-то резко выдохнул, другой не удержался и шагнул вперёд. Пожилой офицер с седыми усами вдруг перекрестился, а молодой человек в гражданском платье, ещё недавно смотревший на меня с ненавистью, растерянно оглянулся на соседей. Потому что я другом назвал?

Я поднял руку, требуя тишины.

— Но хочу, чтобы вы меня правильно поняли. Те, кто уйдёт отсюда и примкнёт к заговорщикам, к этому дьявольскому отродью, которое, как мне доподлинно известно, за английские деньги предаёт Отечество, присягу и веру свою, станут моими врагами. Не потому, что сегодня пожелали покинуть крепость. Уйти вы можете свободно. Но если возьмёте оружие против законного государя, если станете помогать Палену и Беннигсену, тогда уже не ждите ни снисхождения, ни прощения!

Молчание стало почти осязаемым.

Узники русской Бастилии переглядывались, словно искали друг у друга поддержки. Вот только в каждой голове сейчас, по всей видимости, царило настоящее смятение. И не было среди них человека, который решился бы сразу и однозначно принять какую-либо сторону. По крайней мере, никто не сделал шага вперёд, никто не закричал о верности государю. Но никто и не попытался немедленно уйти. Хотя некоторые то и дело смотрели в сторону выхода из крепости.

С одной стороны, это меня смущало. Не собираюсь ли я сейчас пригреть на собственной груди целый клубок змей? Но человек далеко не всегда следует своим моральным принципам, данному слову или присяге. Особенно если обстоятельства складываются так, что верность может обернуться потерей головы. Нужно было подкрепить пока ещё весьма спорный успех чем-то более существенным.

Ну и «пряник» же нужен сахарный.

— А теперь решайте сами, господа, — произнёс я. — Кто останется рядом со мной и поможет подавить этот пугачёвский бунт, получит следующий чин сразу по завершении мятежа. Чин и место при мне сообразно заслугам вашим. Амнистия и моё прощение всем заключённым отныне действуют. Но тот, кто решит воспользоваться моей милостью, чтобы вновь поднять руку на законную власть, пусть знает: второго прощения не будет.

Я ещё раз оглядел собравшихся, затем повернулся и вышел за дверь.

Да, можно было приказать вновь посадить этих людей в казематы. Но сам факт того, что они получили возможность уйти, уже работал на меня. Кто-то обязательно расскажет о произошедшем родственникам, знакомым, сослуживцам. Кто-то отправится к заговорщикам, и это тоже неизбежно. Однако даже такие люди будут вынуждены признать, что государь лично объявил им свободу и не потребовал за неё немедленной присяги.

А значит, теперь каждый из них должен будет сделать выбор самостоятельно.

Да и слова прозвучали такие, какие прежний Павел, наверное, никогда бы не произнёс. В них была надежда на то, что я стану другим. Ну и сам факт того, что я жив, тоже, как мне казалось, должен был изрядно повлиять на настроения.

— Государь! Ваше императорское величество! — донеслось за спиной.

Ко мне поспешил Рибопьер.

— Да, мой друг? — ответил я, намеренно смутив его таким обращением.

Он даже остановился. Возможно, на мгновение забыл, что именно хотел сказать. Некоторое время камергер смотрел на меня так внимательно, что я уже начал опасаться, не собирается ли он сейчас объявить, будто царь ненастоящий. И ведь объяснить происходящие перемены в поведении Павла ему будет непросто.

— Ваше императорское величество, я никогда не участвовал ни в каких заговорах против вас, — наконец произнёс он. — Я всегда был против Палена. И то, что вы сейчас сказали, лишь подтверждает то, о чём я прежде пытался вам говорить.

— И что же вы хотите сказать, мой камергер? — спросил я. — Весьма рассчитываю, что не придётся говорить о вас как о бывшем камергере. Ну, если только вы не сослужите мне такую службу, которая будет достойна повышения.

38
{"b":"982693","o":1}