Но они не конфликтовали с неподалеку находящимися семеновцами. Значит… Пален стягивает войска к крепости? Силен… Эту бы энергию, да не в заговор направить
— Где нынче генерал Линденер? — спросил я у сопровождавшего меня офицера.
Это был тот самый поручик, который вызвался наладить типографский станок. По его заверениям, он уже справился с поручением, хотя я прекрасно знал, что работа продолжается. По крайней мере, станок установили, но с набором необходимых воззваний дело обстояло куда сложнее. Поэтому в соборе по-прежнему трудились переписчики, выводя от руки одно обращение за другим.
Между прочим, главным стахановцем этого движения неожиданно оказался Платон Зубов. Нет, скорее стаКановцем. Он опять изрядно выпил, но это совершенно не мешало ему руководить работой и даже самому что-то писать. Что творилось в голове у этого человека, наверное, ещё долго и упорно будут гадать историки и психиатры будущего. Если, конечно, в моём новом будущем вообще появятся историки, которым будет интересно разбираться в подобных подробностях.
Хотя каким оно теперь будет, это самое будущее?
Взять хотя бы личность Павла. Ведь во многом его оболгали. Историю пишут победители. Возможно, поэтому Екатерина, а не Пётр III Великий. Да что вообще мы знаем?
Поэтому и Пётр I Великий, а не его сестрица Софья? Впрочем, к Петру Великому я относился с уважением и, несмотря на многие его просчёты, считал, что приставка к имени появилась не случайно. Но и прекрасно понимал, что если сегодня меня убьют, то завтра заговорщики напишут такую историю моего царствования, что даже сам дьявол покажется на моём фоне вполне приличным человеком.
— Узнал, ваше императорское величество, — ответил поручик. — Генерал Линденер инспектирует Ивановский равелин. Прикажете послать за ним?
— Нет, сам найду. Вы будете сопровождать меня. И ещё… Пошлите кого-нибудь из своих солдат, только тех бойцов, которые пришли со мной, не задействовать. Передайте мою волю: пушки зарядить, банники приготовить, расчёты держать возле орудий. Но не сметь стрелять, пока я сам не отдам приказ или этого не сделает комендант, генерал Линденер. Даже если на другом берегу начнут кричать, угрожать или показывать нам неприличные жесты. Особенно в последнем случае.
Я был почти уверен, что провокации будут. Не могут не быть. И меня попробуют спровоцировать на агрессию, кровь. А потом… Революция как бы не случилась, как во Франции.
Поручик вытянулся, приложил руку к головному убору и поспешил исполнять распоряжение. Я же направился к лестнице, ведущей вниз с крепостной стены. Камни за ночь покрылись тонкой ледяной коркой, и, едва ступив на первую площадку, я чуть было не поскользнулся. Нога неожиданно поехала в сторону, тело потеряло равновесие, и только оказавшийся рядом солдат, один из тех, кто сопровождал меня ещё из Михайловского замка и подчинялся поручику Бенкендорфу, успел подхватить меня под локоть.
На мгновение перед глазами мелькнули ступени, каменный выступ и совершенно неприятная перспектива удариться о него головой.
Я даже усмехнулся, когда вновь обрёл равновесие.
Вот ведь как интересно! Развёл такую бурную деятельность, начал будоражить весь Петербург и не только его, бросил вызов заговорщикам, а скорее всего, даже собственному сыну. И тут вдруг поскользнулся бы, разбил голову — и всё. Бесславный конец. Историки потом написали бы, что император Павел I, чудом избежавший убийц, погиб по причине собственной неосторожности. А наиболее остроумные добавили бы, что государь сумел победить заговорщиков, но проиграл обыкновенной лестнице.
— Спасибо, Христос тебя спаси, братец! — сказал я солдату, похлопав его по плечу. — Может так случиться, что ты только что спас Российскую империю.
Тот растерялся, совершенно не поняв, что именно я сказал. Толики юмора в моих словах он тоже не распознал. Только вытянулся и уставился на меня так, словно ожидал, что сейчас его произведут в генералы.
Ну да ладно. Каждому из этих людей уже обещано столько, сколько они за половину своей жизни вряд ли сумели бы добиться. А назначать рядовых солдат фельдмаршалами даже у меня, даже в нынешнем состоянии и при таком положении дел язык не повернётся. Хотя, если дело пойдёт совсем плохо, возможно, придётся и об этом задуматься.
— Ваше императорское величество! — донеслось навстречу.
Ко мне почти бежал Степан Кириллов. Лицо у него было красным от мороза и быстрой ходьбы, шапка съехала набок, а в руке он сжимал какие-то бумаги. Окружавшие меня солдаты тут же сомкнулись, взяв государя в своеобразную коробочку. Понятно, что Степан вроде как свой человек, но такая реакция телохранителей мне изрядно понравилась и даже прибавила уверенности. Значит, уже начали понимать, что охранять меня нужно не только от известных заговорщиков, но и вообще от любого, кто слишком быстро приближается.
— Пропустите его! — повелел я.
— Ваше императорское величество, реестр содержащихся под арестом составлен. Людей собрал. Какая будет ваша воля? — отчитался Кириллов, протягивая бумаги.
Я взял список, бегло пробежал глазами несколько фамилий. Часть ничего мне не говорила, другие показались знакомыми. А вот некоторые вызвали довольно неприятные воспоминания, которые, по всей видимости, принадлежали не мне, а прежнему хозяину этого тела. И это обстоятельство лишний раз напомнило, что я нахожусь не просто в чужом времени. Я ещё и в чужой жизни, где каждый из этих людей мог иметь совершенно определённые отношения с императором Павлом.
— Буду с ними разговаривать, — решил я. — Давай, наверное, в соборе. Там и теплее, и обстановка располагает к встрече с помазанником Божьим.
— Ваше императорское величество! — тут же вмешался сопровождавший меня офицер. — Позвольте возразить. Это может быть опасно. Я не могу гарантировать, что среди арестантов не окажется людей, которые попытаются на вас напасть. А если их будет много…
— Я ценю ваше рвение, поручик, — перебил я его. — Но император Всероссийский не станет бегать от собственных подданных. Иначе какой он император? Какой помазанник Божий и надежда Отечества нашего? Впрочем, опасения ваши понимаю. Поэтому людей осмотреть, оружие отобрать, охрану выставить. Да и какое оружие у арестантов? И чтобы без лишних грубостей. Мне нужны сторонники, а не новые враги.
И всё же помещение пришлось изменить.
В соборе сейчас развернули целую канцелярию, работавшую над различными воззваниями. Причём не только моими. Отец Иоанн тоже старался, составляя одно за другим обращения к своим собратьям по духовному званию и, разумеется, к прихожанам. За столами сидели переписчики, скрипели перья, кто-то растирал чернила, другие сушили уже готовые листы. Возле стен лежали стопки бумаги, а между ними сновали солдаты, разнося распоряжения.
В конце концов Петропавловский собор был главным храмом Петербурга. Здесь проводились важнейшие церковные церемонии, сюда приходили представители наиболее знатных семейств империи. Так что недооценивать священника, который являлся духовником для многих, в том числе, что особенно интересно, и некоторых заговорщиков, не стоило. Раз уж он встал на мою сторону, пускай занимается своим направлением.
Чем больше прогремит пушек, причём не тех, которые стреляют картечью и ядрами, а информационных, тем шире окажется поражение неприятельских сил. И, что особенно приятно, от таких залпов не погибнут мои подданные. По крайней мере, пока противник не решит отвечать настоящими пушками.
Арестантов собрали в достаточно просторном помещении одного из крепостных корпусов. Снаружи даже не скажешь, что здесь имеется зал площадью добрых пятьдесят квадратных метров. Стены были толстые, окна небольшие, под потолком висела тяжёлая люстра, а в воздухе чувствовался запах сырости, старого дерева и плохо протопленной печи. Вдоль стен стояли солдаты с ружьями, и я сразу заметил, как напряжённо они следят за каждым движением собравшихся.
Люди смотрели на меня исподлобья, чаще даже с вызовом. Были тут офицеры, были и гражданские. Некоторые выглядели вполне прилично, несмотря на длительное заключение. Другие настолько обросли, что с трудом можно было определить их прежнее положение. Далеко не всех я вспомнил. Да почти никого. Только память реципиента подсказала, что одним из тех, кто стоял в первом ряду, был мой бывший камергер Александр Рибопьер.