Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Меня удивляло другое. Человек, который должен быть безусловно предан государю, не спешил навстречу с распростёртыми объятиями. Линденер остановился, прищурился и словно ожидал, когда я сам подойду к нему.

Вот ведь сука! А ведь невольно закрадывалась мысль, что он мог участвовать в заговоре. Нет. Его туда попросту не приняли бы. Слишком уж одиозной фигурой был генерал для противников Павла. Но знать о готовящемся перевороте вполне мог. И что тогда? Почему не поднял гарнизон? Почему не вывел солдат к Михайловскому замку? Почему не приказал зарядить орудия и не дал понять заговорщикам, что император располагает верными войсками?

Он укрылся в крепости. А тут имелась артиллерия, и её оборонительное значение никто не отменял. Со Швецией отношения окончательно не урегулированы, а шведы при случае вполне способны привести флот к русской столице. Значит, крепость должна находиться в готовности, гарнизон — исполнять приказы, а командиры — помнить, кому приносили присягу. Но здесь царило такое спокойствие, словно в Петербурге ничего существенного не происходило.

Линденер продолжал всматриваться в моё лицо, щуря усталые глаза. Ах да! Очки! Ведь Павел запрещал офицерам их носить, считая подобное недопустимым для военного человека. И один из главных проводников этих замечательных идей теперь вынужден был разглядывать собственного императора почти на ощупь.

Тот самый человек, которому русская армия, разумеется, исключительно с благодарностью, обязана буклями, косичками и мундирами, выкроенными по прусскому образцу. Меня же эти косички уже раздражали. Нелепость какая.

Наконец генерал узнал меня и ускорил шаг.

— Ваше императорское величество! Неужели глаза мои не обманывают меня? — воскликнул он по-немецки, остановившись в нескольких шагах и низко поклонившись.

— Вам бы другие глаза, тогда и увидели бы чуть дальше собственного носа, — сказал я.

Русским Линденер тоже владел, хотя родным для него оставался немецкий. Поговаривали даже, будто он состоит в дальнем родстве с прусскими Гогенцоллернами. Не исключаю, что слухи эти распространял сам генерал, стремясь хоть немного обезопасить себя от недоброжелателей. Всё же родство с правящей династией Бранденбургского дома — это серьёзно.

— Нет, Фёдор Иванович, глаза вас не обманывают, — ответил я. — Перед вами действительно ваш государь. Живой, как видите, хотя кое-кому очень хотелось бы обратного.

Генерал перевёл взгляд на Платона Зубова и заметно побледнел. Похоже, теперь до него окончательно дошло, что произошло нечто чрезвычайное. Зубов уже почти протрезвел и выглядел далеко не лучшим образом. Он то и дело поглядывал на Линденера, на солдат, превратившихся в его конвой, и на направленные в его сторону штыки. Было заметно, что князь готов воспользоваться любой возможностью для бегства, только вот решимости не хватало.

Надо будет снова его напоить. Пьяным и глупым он мне нравился значительно больше.

— Почему гарнизон Петропавловской крепости не приведён в боевую готовность? — спросил я, шагнув к генералу. — Почему вы не вывели войска к Михайловскому замку? Вы ведь знали, Фёдор Иванович?

Последнее слово произнёс с особенным нажимом, не отрывая взгляда от его лица. Большие, усталые глаза, которые я недавно с таким неудовольствием рассматривал в зеркале, сейчас, должно быть, производили совершенно иное впечатление.

— Ваше императорское величество… — начал Линденер и осёкся, явно подбирая слова. — Я не имел достоверных сведений о происходящем. Были слухи, но…

— И ты, Брут? — тихо произнёс я, не позволив ему закончить.

Генерал растерянно моргнул. Не знаю, насколько хорошо он помнил историю Юлия Цезаря, но смысл моих слов, кажется, понял. А я невольно подумал, что на роль Брута в нынешнем заговоре претендует сразу несколько человек. И один из них — мой собственный сын. Для меня, человека, всю прежнюю жизнь считавшего семейные узы едва ли не самым главным, это было особенно тяжело. Теперь Александр был моим сыном, поскольку Павел умер, а я продолжал жить в его теле.

— Трубите построение! — резко приказал я, отгоняя неприятные мысли. — Перед Петропавловским собором желаю видеть всех солдат гарнизона. Всех, кто готов оставаться верным своему государю! Немедля. Если не начнёте действовать, то и ваша голова окажется лишённой тела.

— Моя? — растерялся старый служака, по всей видимости, в большей степени теоретик войны, чем генерал с характером.

— Да! И не начнёте действовать, я и сам не побрезгую. Как прадед мой лично рубил головы стрельцам.

— Сделаю! Всё сделаю! — сказал он.

Я в этом не был уверен. Всё же этот деятель не тот, кто мог быть соратником, бросающим вызов всему плохому за всё хорошее, за меня. Но на что-то да сгодится.

Что ж… Нужно захватить внимание солдат гарнизона крепости. И начать реализовывать выстроившийся в голове антикризисный план.

Глава 12

Царь перед строем

«Моральная сила относится к физической как три к одному»

Наполеон Бонапарт

Петербург. Петропавловская крепость

12 марта 1801 года. 3 часа 50 минут

Генерал стоял рядом со мной и хлопал глазами. Растерялся, бедолага. Как на таких можно было опираться? Потому опоры и рухнули, что они были глиняными, тогда как держать вынуждены были огромного колосса.

— Это будет затруднительно, ваше величество, — осторожно возразил Линденер. — Часть офицеров покинула крепость, некоторые подразделения находятся на караулах, а без соответствующих распоряжений…

И почему нельзя его по матушке послать? Этикет-с. Государь так себя не ведёт. А я и без того буду делать то — когда верну себе власть, конечно, — что для многих покажется подозрительным. Впрочем, такого волюнтариста, как Павел, годами терпели. Потерпят и чуть более адекватного человека.

Я тяжело вздохнул, выдерживая паузу, чтобы не вспылить и не начать бить генерала, вдалбливая кулаками ему понимание обстановки.

— Я не с офицерами разговаривать собираюсь, а с солдатами! — прорычал я, едва удержавшись от желания схватить генерала за воротник. — Неужели и здесь мне придётся спрашивать разрешения, чтобы обратиться к собственному войску?

Он вытянулся, однако в глазах по-прежнему читалась растерянность. И я вдруг понял, что передо мной вовсе не тот железный служака, каким его представлял прежний Павел. Хороший исполнитель, сторонник строжайшей дисциплины, человек, способный часами заниматься строевой подготовкой, но совершенно не готовый самостоятельно действовать в условиях государственного переворота.

Впрочем, не следовало забывать и полезного, что было сделано при прежнем государе. Те же шинели, тулупы для караульных, валенки, улучшение снабжения и освобождение отслуживших двадцать пять лет солдат — всё это заслуживало одобрения. Но рядом существовало столько нелепостей и перегибов, что я всё чаще склонялся к оценкам Суворова. Однако сейчас было рано заниматься исправлением военных реформ. Для начала следовало удержать государство, а уже потом разбираться, какие преобразования сохранить, а какие отправить к чёртовой матери.

— Ваше величество, позвольте объяснить! — неожиданно заговорил Линденер, заметно осмелев. — Меня отстранили от дел, но едва я получил ваше письмо, немедленно направился в Петербург. Граф Пален пытался воспрепятствовать моему приезду, однако я сумел вырваться. Мне было достоверно известно, что князь Долгоруков не участвует в заговоре, а среди офицеров крепости остаются люди, которых я сам назначал сюда, когда предполагалось моё вступление в должность коменданта. Потому и поспешил именно сюда. Другого надёжного места, кроме крепости и Гатчины, я для вас не видел.

— А где нынешний комендант? — спросил я, оглядываясь. — Почему князь не встречает своего государя? И почему распоряжаться здесь собираетесь вы, если должность ещё не занимаете?

Вразумительного ответа не последовало. Генерал лишь беспомощно развёл руками, и я понял, что дальнейшие расспросы сейчас совершенно бесполезны. Между тем по крепости уже разносились команды. Забили барабаны, послышался топот сапог, из казарм начали выходить солдаты, на ходу поправляя ремни и застёгивая мундиры. Офицеров оказалось немного, но и те, кто остался, явно не собирались препятствовать моим распоряжениям.

27
{"b":"982693","o":1}