Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Назначаю вас комендантом Петропавловской крепости, генерал Линденер, — объявил я достаточно громко, чтобы слышали стоявшие поблизости солдаты. — Принимайте командование. И постарайтесь не распугать последних верных офицеров. Переступите через собственную гордость, Фёдор Иванович. Будьте для них не надзирателем, а отцом. И чтобы в грядущем ни слова про Пруссию и мундиры Фридриха Великого. Всё… У России особенная стать.

— Как угодно вашему величеству.

Генерал поклонился, а я поймал себя на мысли, что с удовольствием приказал бы его арестовать. Но пока опереться было практически не на кого, и приходилось руководствоваться не тем, к чему лежала душа, а тем, что подсказывал разум.

Площадь перед Петропавловским собором постепенно заполнялась людьми. Из казарм выходили роты, выстраивались шеренгами, равнялись по флангам, а унтер-офицеры негромко, но весьма выразительно напоминали солдатам о необходимости соблюдать порядок.

Приклады ударяли о булыжники, звякали штыки, слышались команды и торопливые шаги опаздывающих. Над головами возвышался собор со своим золочёным шпилем, а по сторонам площадь обступали крепостные здания, казармы и массивные стены, за которыми шумела Нева.

Между тем чувствовалось, что воздух, заражённый вседозволенностью и преступлением, ещё и наполненный амбре от пьяных глоток, донёсся по Мойке в Неву и до крепости. Солдаты казались неорганизованными, ждущими новостей, а не готовыми принимать приказы.

Они словно бы становились субъектами политики, готовыми даже принимать решения. Опасно. Это очень опасно. И речь не только обо мне, ведь я, как и каждое живое существо, хочу жить. В опасности и Россия. Кто его знает, как пойдёт история сейчас, когда не случилось быстрого, обескураживающего и разоружающего убийства императора.

Я стоял возле собора, на крыльце, и внимательно наблюдал за происходящим. Солдат собралось немало, хотя до полного состава гарнизона было далеко. Часть людей оставалась на стенах и у ворот, остальные занимали места перед храмом.

Многие смотрели на меня с откровенным удивлением, словно не верили собственным глазам. Другие перешёптывались, поглядывая на моё лицо, шею и повреждённый мундир. По рядам уже поползли слухи, причём, судя по отдельным обрывкам разговоров, весьма далёкие от действительности.

Ничего, сейчас мы эти слухи направим в нужную сторону. Так… в прошлой жизни я говорить на публику умел. Ещё и понимал принципы, как настроить толпу. Всё же в политике пробовал себя.

Я велел вынести небольшой помост, но, когда его поставили, неожиданно для окружающих отказался подниматься. Вместо этого прошёл непосредственно к первой шеренге, остановился перед солдатами и некоторое время молча смотрел им в лица.

Делать то, чего не ожидают! Шокировать. Стать почти своим.

Молодые, пожилые, с усами и без, кто-то совсем недавно поступил на службу, а кто-то уже успел повоевать. На всех неудобные мундиры, тесные воротники, напудренные волосы и косички. Богатыри русские, которых заставили выглядеть так, словно они собирались не воевать, а выступать в придворном балете.

— Братцы! — громко произнёс я, стараясь, чтобы голос разнёсся над всей площадью. — Солдаты мои! Дети мои!

По строю прокатилось движение. Кто-то вытянулся ещё сильнее, кто-то недоумённо посмотрел на соседа. Не привыкли они, чтобы государь обращался к ним подобным образом. Да и прежний Павел, чего греха таить, больше любил требовать, нежели просить.

— Посмотрите на меня, православные! — продолжил я, расстёгивая воротник и поворачивая голову, чтобы стоявшие ближе могли увидеть следы на шее. — Видите? Это не неприятельские сабли оставили на мне раны. Не турки, не шведы и не французы! Это свои, русские люди, которым я доверял, которых возвышал, награждал и приближал к престолу!

Я сделал паузу, позволяя солдатам рассмотреть кровоподтёки. Затем медленно провёл пальцами по шее и поморщился. Боль была вполне настоящей, и изображать страдания почти не приходилось.

— Пален, Беннигсен, Николай Зубов, Яшвиль и другие изменники, подстрекаемые английским золотом, решили убить своего государя! — выкрикнул я, чувствуя, как голос начинает срываться от напряжения. — Они били меня, душили, пытались лишить жизни в собственном дворце! Но Господь не допустил злодеяния. Помазанника Божьего не так легко уничтожить, коли не настал его час. И вот я стою перед вами! Живой! Ваш государь!

По площади прокатился глухой ропот. Солдаты переглядывались, некоторые осеняли себя крестным знамением. Я видел, как меняются их лица, как удивление уступает место возмущению. Теперь следовало дать этому возмущению определённое направление.

— А знаете ли вы, братцы, что изменники силой удерживают моего сына Александра? Всю фамилию царственную изничтожить решили? Сего не знаю, — продолжил я. — Они прикрываются его именем, будто он согласился принять власть, добытую отцеубийством! Не верю я этому! Не бывать тому, чтобы сын православного государя добровольно поднял руку на собственного отца! Не так я его воспитывал, не тому учил! И потому говорю вам: наследника моего надобно освободить от злодеев, а изменников привести на суд!

Это было, пожалуй, самым важным. Я прекрасно понимал, что Александр мог знать о заговоре куда больше, чем мне хотелось бы. Но сейчас объявлять собственного сына врагом означало добровольно расколоть армию. Нет уж, пусть пока остаётся несчастным наследником, которого коварные заговорщики удерживают силой. А дальше посмотрим.

Нельзя допускать ещё одного центра власти. Условно легитимного. Ведь и без того ходили слухи, что мать моя, Екатерина, собиралась поставить на престол Александра. Словно бы я узурпатор. Так что Сашка — жертва, а не игрок. Иначе сложнее.

— Ваше величество! — выкрикнул кто-то из первых рядов. — Не дадим в обиду!

— Не дадим! — подхватили несколько голосов.

Я поднял руку, требуя тишины.

— Знаю я, братцы, что нелегко вам служится. Знаю, сколько трудов и лишений выпадает на долю русского солдата. И виноват перед вами, что не всё замечал, не обо всём ведал. Не всё же мне говорят. А посмотрите, кто нынче в заговоре! Они и шептали мне, что всё по-доброму. Но нынче обещаю исправить несправедливости! Каждый, кто останется верен мне в этот тяжёлый час, получит награду. Нижние чины будут повышены, отличившиеся унтер-офицеры получат возможность стать офицерами, а каждому верному солдату будет выдано денежное пожалование! Годовое.

Теперь строй зашевелился уже совершенно откровенно. Деньги и чины действовали на людей куда убедительнее отвлечённых рассуждений о государственном долге. Особенно когда обещал их сам император, стоявший перед ними с побоями на лице.

— Не стану обещать вам золотых гор, — добавил я, хотя именно этим сейчас и занимался. — Но обещаю, что ни один верный солдат не останется забытым. Любите ли вы меня?

Вот он, момент истины. И тут, как и должна была сработать толпа, так и случилось. И даже тот поручик, который явно симпатизировал заговорщикам уже истово орёт:

— Да, батюшка наш!

Толпа… страшная сила. Кто умеет ею повелевать, тот способен сметать напрочь целые государства. Мне же, напротив, нужно державу свою сохранить.

Нужны ещё сильные эффекты. Что сильнее молитвы? Господи, прости мя грешного!

Я неожиданно для всех резко опустился на колени прямо на холодные камни площади. Повреждённое тело немедленно отозвалось такой болью, что едва не выругался вслух. Особенно неприятно заныло в боку, а перед глазами на мгновение потемнело. Но я заставил себя выпрямиться, снял головной убор и поднял лицо к собору.

Господи, до чего же эффектно получается! И ведь совершенно не нужно никакого театрального образования. Достаточно понимать, что перед тобой люди, воспитанные в вере, для которых государь остаётся помазанником Божьим.

— Господи Всемилостивый! — громко произнёс я. — Не за себя прошу, но за Россию, за народ мой и за воинство православное! Не допусти братоубийства, не дай изменникам погубить Отечество! Укрепи сердца верных сынов России и вразуми заблудших! А коли должен я пострадать за народ свой, то да будет воля Твоя! Нужно мне главу свою положить, но дабы жили были и справедливость была, то смиренно приму долю свою.

28
{"b":"982693","o":1}