— Но ваше императорское величество… Нам… сообщили, что вы уже почили, — произнёс Бенкендорф, явно не избавившись от сомнений.
— Слухи о моей смерти несколько преувеличены, — позволил я себе усмешку. — Поручик, желаете ли вы уже завтра стать полковником?
Вот это был удар под дых, пожалуй, куда сильнее того, что недавно получил Марин. Бенкендорф замер, и я почти физически ощутил, как быстро заработали у него мозги. Подобное предложение мог сделать только государь, причём государь, уверенный, что завтра останется на престоле. Александр? Вряд ли. Молодые офицеры, мёрзнувшие здесь на мартовском холоде, прекрасно понимали, что все награды и почести достанутся тем, кто сейчас находится внутри замка. А они всего лишь пешки. Причём о собственном положении наверняка задумывались лишь те, кто вообще знал о заговоре.
— Чем могу служить, ваше императорское величество? — спросил Бенкендорф после короткой паузы.
Вот теперь сомнения, кажется, покинули поручика. Во всяком случае, служить он действительно был готов. Другое дело, насколько надёжны люди, которые за генеральский чин готовы мгновенно переметнуться на твою сторону. Ведь такие при первых признаках поражения с не меньшей готовностью отправятся искать нового благодетеля. Впрочем, сейчас мне было совершенно не до воспитания беззаветно преданных офицеров. Нужны были люди, готовые исполнять приказы немедленно.
— Для начала организуйте мне карету и сопровождение из ваших людей — приказал я, не оставляя молодому поручику времени на новые размышления.
Бенкендорф вытянулся, повернулся к своим солдатам и начал отдавать распоряжения. Я же смотрел на него и думал, что судьба порой подбрасывает удивительные возможности. Если всё получится, этот молодой человек, возможно, ещё не раз пригодится мне. Если нет, то уже к утру он наверняка будет уверять Александра, будто просто исполнял приказ человека, которого по ошибке принял за государя. И ведь не придерёшься! Впрочем, пусть сначала добудет карету, а там посмотрим.
План у меня уже в целом сложился. Весьма изощрённый для этих времён, но я подозревал, что некоторые меры, особенно если их предпринять в ближайшие часы, окажутся совершенно неожиданными для заговорщиков. Нужно было действовать неординарно, делать то, чего от меня никто не ожидал.
Что ж, технологии будущего мне в помощь! Конечно, автомат Калашникова сейчас тоже пришёлся бы весьма кстати, но я имел в виду совсем не военные технологии. Хотя воевать собирался всерьёз, и средства поражения противника — это не только то, что стреляет, колит, или рубит.
Слово — вот где оружие массового поражения. Им я стану воевать, не отвергая и остальные способы добиться своего права на жизнь и на престол.
— Я отправляюсь прочь из Петербурга! — громко сказал я. — В Гатчино!
Нет… туда я и не думал ехать. Но разве же нужно кричать и сообщать всем, куда именно я собрался? Уехать в Гатчино может означать проигрыш. Я же собирался выигрывать.
Глава 8
Живой император
Люди скорее забудут смерть отца, нежели потерю наследства
Никколо Макиавелли, «Государь»
Российская империя. Санкт-Петербург. Михайловский замок и городские улицы
Ночь с 11 на 12 марта 1801 года (по старому стилю). Около двух часов ночи
Погода мерзопакостная. Снег покрылся ледяной коркой, не снежинки, а льдинки били по глазам, заставляя жмуриться. Особенно тут, на открытом пространстве, у одного из мостов, который вёл к Михайловскому замку. Тот замок, который, по расчёту Павла, должен был стать его защитой, его цитаделью, становился ловушкой.
И я имел все шансы выбраться из западни. Начать свою игру. И только один офицер со знаменитой в будущем фамилией стоял на пути.
— Но, ваше величество, я… — Бенкендорф замялся, явно не находя подходящих слов. Он несколько раз посмотрел на меня, затем на солдат, стоявших поодаль, и наконец решился продолжить: — Я не вполне понимаю, чего вы от меня требуете.
— Выходит, поручик, вы заговорщик? — спокойно поинтересовался я, внимательно наблюдая за его лицом. — Пошли против присяги, данной государю, и теперь не знаете, как поступить, обнаружив, что государь всё ещё жив?
— Ваше величество, я смею вам возразить, — ответил он, прикусив нижнюю губу. — Присяги я не нарушал. Мне сообщили о смерти государя, но теперь вы стоите передо мной. Я не знаю, что происходит в замке, кто отдаёт распоряжения и кому подчиняются войска. Вы требуете от меня немедленного решения, а я даже не знаю, насколько далеко зашли события.
Вот теперь разговор становился интересным. Бенкендорф явно не собирался бросаться передо мной на колени и клясться в вечной преданности. Он думал, взвешивал последствия и, что особенно неприятно, прекрасно понимал, насколько опасно сейчас ошибиться. В моей прежней жизни я бы назвал это здравомыслием.
Но в нынешней ситуации мне требовалось нечто другое — чтобы поручик принял решение в мою пользу, желательно не слишком долго размышляя. И такое поведение в присутствии императора недопустимо.
Впрочем, будущий создатель Третьего отделения, если история ещё пойдёт прежним путём, имел полное право на осторожность. И я не собирался его за это осуждать.
Сам бы на его месте десять раз подумал, прежде чем выбирать между живым императором, которого только что пытались убить, и людьми, уже распоряжающимися от имени наследника. Особенно если учесть, что Павел Петрович успел обидеть столько народа, что некоторые, наверное, даже на том свете собирались подавать на него жалобы.
Он, я, Суворова унизил и в забвении оставил умирать. Вот этого не хочу прощать. Вопрос только кому и кого прощать. Себя? А нормально наказать самого себя? По морде с кулака? Что-то слишком мысли вскачь понесли.
Я посмотрел на солдат и убедился, что они стоят достаточно далеко, чтобы не расслышать наш разговор. Яков со Степаном тоже держались в стороне, хотя оба внимательно следили за происходящим.
— Поручик, я предлагаю вам сослужить службу Отечеству, которая будет оценена по достоинству, — продолжил я, понизив голос. — Вы должны помочь мне не допустить прихода к власти тех, кто решил воспользоваться именем моего сына. Не самого Александра, заметьте, а людей, которые уже совершили цареубийство. По крайней мере, были уверены, что совершили. И только Божьим провидением я остался жив.
— Но каким образом, ваше величество? — Бенкендорф нахмурился. — Я готов исполнить свой долг, однако не могу обещать того, чего не понимаю.
— Вы останетесь среди них, поручик. Будете моими глазами и ушами. Слушайте, наблюдайте, запоминайте. Мне необходимо знать, кто распоряжается войсками, какие приказы отдаёт и что намеревается предпринять. Если представится возможность, передадите сведения мне. А куда именно — думаю, скоро узнает весь Петербург. Если нет, я найду способ вас известить.
Он молчал довольно долго. Даже отвернулся, словно рассчитывал отыскать ответ где-нибудь среди заснеженных деревьев. Я видел, как он сжал кулаки, потом разжал их и вновь посмотрел мне в глаза. Нет, этот человек не собирался бездумно соглашаться. И в какой-то степени я даже испытывал к нему уважение.
— Ваше величество, вы предлагаете мне остаться среди людей, которых считаете преступниками, и делать вид, будто я ничего не знаю? — наконец спросил он. — А если меня потребуют к присяге новому государю? Если прикажут выступить против вас? Вы понимаете, в какое положение меня ставите?
— Прекрасно понимаю, поручик. Но и вы должны понимать, что происходит. Государь жив, а люди, покушавшиеся на него, пока распоряжаются в замке. Я не требую от вас немедленного ответа. Думайте. Только не слишком долго, поскольку события развиваются быстрее, чем нам обоим хотелось бы.
Бенкендорф коротко поклонился, но по его лицу я понял, что решение он ещё не принял. Увереннее нужно мне… Не просить, требовать. Я — повелитель! «Велик только тот, кто говорит со мной, и только пока он со мной говорит!» — вдруг возникла фраза, сказанная Павлом до того, как я с ним столь подробно познакомился, устроив рейдерский захват тела.