О том, что он может быть еще и заложником думать не хотелось.
— Господа, а это кто у вас? — неожиданно раздался сбоку совершенно трезвый голос.
К нам приблизился офицер, в манере которого чувствовалась привычка отдавать распоряжения и получать немедленные ответы. Повязка по-прежнему закрывала большую часть моего лица, прежде всего нос, настолько приметный, что по одному ему можно было узнать императора. Однако человека, остановившего нас, я узнал. Точнее, узнал Павел, чьи воспоминания вдруг совершенно отчётливо всплыли у меня в голове.
Это был поручик Марин, один из офицеров, распоряжавшихся внутренним караулом Михайловского замка в эту ночь. Тот самый, кому доверили охрану, когда верных государю гвардейцев сменили люди, на которых рассчитывали заговорщики.
Я не сомневался, что смена караула была такой же частью заговора, как и само убийство. А вот насколько сам Марин посвящён в происходящее, ещё предстояло выяснить. Впрочем, судя по его поведению, кое-что он определённо знал.
— Так это, милостивый государь, Платон Александрович Зубов, — поспешно заговорил подошедший Степан. — Уж больно утомился сегодня. Вот и провожаем его.
Неправильно сказано! Мы в мундирах старших чинов, и слать бы по матушке этого поручика. Тон Степана выдавал в нем человека, который скорее подчиняется, чем отдает приказы.
Но сам я говорить не мог, молчал. Марин наверняка знал голос государя. Изображать какого-нибудь простуженного майора, добавляя хрипотцу и меняя интонации — так это надо быть настоящим лицедеем. Александр, наверное, справился бы с подобной задачей без труда. Ну а я играл теми картами, что у меня есть.
— И куда же вы его, господа, ведёте? — спросил поручик, пристально рассматривая нашу компанию.
Степан замялся. Марин сделал шаг ближе, и я заметил, что он уже не столько смотрит на пьяного Зубова, сколько пытается разглядеть моё лицо под повязкой.
— Кириллов, я тебя спрашиваю! Куда ты ведёшь Платона Александровича? — повторил он, и в голосе его появились весьма неприятные нотки. — Почему это ты в мундире преображенца? Где взял, подлец! Или думал не признаю? Кто еще с тобой?
Вот теперь всё стало серьёзно. Офицер недвусмысленно положил ладонь на эфес шпаги. Степан окончательно растерялся, а я понял, что следующего вопроса дожидаться нельзя.
Резко довернул бедро, посылая правый кулак в сторону челюсти напрягшегося поручика. Удар получился коротким, почти без замаха, зато вложился я в него всем корпусом. Кулак встретился с челюстью, и боль тут же прострелила костяшки пальцев. Кости, к счастью, не хрустнули, хотя приятного было мало.
Марин пошатнулся, но удержался на ногах, и тогда я добавил левой — пробил ему в солнечное сплетение. Настолько сильно, насколько смог в этом щуплом теле.
Воздух с шумом вырвался из груди поручика. Он согнулся, широко раскрыв рот, а я подхватил его за ворот мундира, не давая рухнуть прямо на каменные плиты. Всё-таки не хотелось, чтобы удар головой о мостовую закончил дело кроваво.
Марин захрипел, глаза его закатились, и он обмяк у меня в руках. Надо же! А тело-то у Павла не такое хилое, как можно было подумать. Может, император и нечасто занимался упражнениями в последние годы, но совершенно немощным не был. По крайней мере, два удара выдержал без особенных последствий для собственного организма.
— Как же так, ваше… — начал было Степан, ошеломлённо глядя на лежавшего поручика. — Вы собственной рукою?
— Оттащи-ка его в сторону, вон, под колонну положи, чтобы здесь не валялся, — негромко приказал я. — И живее, пока никто не заметил!
Я огляделся. Народу вокруг хватало, однако основная толпа держалась чуть поодаль, возле входа в замок. Из зала теперь выпускали, а внутрь уже не впускали. Хоть в этом заговорщики поступили по-человечески: если бы внутрь набилось ещё хоть несколько десятков любопытствующих, смертельная давка стала бы неизбежной. Степан с трудом отволок поручика к колонне, прислонил к основанию и поспешил вернуться. Марин оставался без сознания, но дышал. Значит, по крайней мере, одной смертью сегодня будет меньше.
— Идём, идём! — подгонял я своих спутников.
Сколько времени у нас, пока он, Марин, очнется? Может нужно было убить? Все же я уже преизрядно тут нагрешил и четыре смерти на мне и по моей вине. Но тут, на виду…
Впереди виднелся подъёмный мост через искусственный канал, отделявший Михайловский замок от внешнего мира. Охраняли его всего трое человек, причём с таким видом, словно служба окончательно им опостылела. Неподалёку выстроились кареты, принадлежавшие, надо полагать, тем господам, что явились сегодня решать судьбу Российской империи.
Многие из заговорщиков наверняка не пешком сюда пришли. Возле экипажей уже собирались зеваки, среди которых я заметил даже нескольких женщин. Вот ведь людям не спится! Слухи поползли по Петербургу, и теперь любопытные, во все времена склонные совать нос туда, где можно лишиться головы, потянулись к месту происшествия.
— Яков, будь готов извлечь шпагу, — предупредил я слугу. — Но первым оружия не трогай.
Осмотрелся. Не было никаких других возможностей, чтобы не встретится с пикетами солдат. Каналы были вроде бы как замерзшими, но лет слабый. Да и увидят тех, кто хочет сбежать вот так, как вор. Обязательно словят.
Так что я решительно направился к мосту.
Когда до охранников оставалось шагов тридцать, опустил платок, закрывавший лицо. Ва-банк… Один из солдат, похоже, унтер-офицер, заметил меня первым и что-то негромко сказал своему командиру. Тот с явной ленцой повернул голову, но уже в следующее мгновение вытянулся по стойке смирно, выпятив грудь и едва не щёлкнув каблуками.
А правильные рефлексы мой предшественник вбил в них! Молодой человек, возможно, ещё и не осознал, что именно увидел, а тело уже само приняло положенное положение.
Я сделал ещё десяток шагов и заметил, что офицер окончательно растерялся. Он продолжал стоять смирно, но при этом вертел головой по сторонам, словно надеялся, что сейчас появится кто-нибудь старший и объяснит, как ему поступать. Затем рука его потянулась к эфесу шпаги. Молодой человек начал медленно, с явным сомнением вытягивать клинок из ножен.
— Не сметь прикасаться к оружию! — не прокричал, а, скорее, прорычал я, вложив в голос всю властность, на какую был способен. — Перед тобой государь-император Всероссийский!
Слова подействовали словно магическое заклинание. Офицер застыл, уставившись на меня выпученными глазами. Я подошёл ещё ближе и увидел совсем молодое лицо, на котором страх боролся с изумлением. Кажется, он был готов поверить собственным глазам, но никак не мог согласовать увиденное с тем, что ему успели сообщить этой ночью.
— Ваше императорское величество! — наконец, выдохнул он.
— Ты кто? — коротко спросил я, стараясь воспроизвести манеру общения Павла с подчинёнными.
Если эта манера сохранилась в памяти окружающих, тем лучше. Лишние сомнения могли привести к тому, что сейчас здесь прольётся кровь, а мне совершенно не хотелось начинать возвращение на престол с убийства молодых гвардейцев, которые, возможно, вообще не имели никакого отношения к заговору.
— Поручик Бенкендорф, ваше императорское величество! Александр Христофорович Бенкендорф! — отчеканил офицер.
Но не поедает взглядом, смотрит словно бы сквозь меня, мимо. Стыдно? Или так положено?
Но неужели тот самый? Я даже невольно пригляделся к молодому человеку. Будущий шеф жандармов, начальник Третьего отделения, человек, чьё имя в моей прежней жизни знали все, кто хоть немного интересовался российской историей. А сейчас он стоит передо мной, совсем ещё мальчишка, и не знает, что делать. Ну уж нет, расспрашивать его сейчас, действительно ли он тот самый Бенкендорф, которому ещё только предстоит стать знаменитым, я не собирался.
Тем более что назвал он не только фамилию, но и имя с отчеством, и всё совпало.
— Сопровождайте меня и прикажите своим людям сделать то же самое, поручик, — потребовал я.