Император поневоле. Заговор
Глава 1
Не в себе
Государь, если хочет удержать власть, должен научиться быть недобродетельным.
Никколо Макиавелли
Наши дни
— Командир, не надо! Там же всё простреливается! — закричали за спиной, но я уже выскочил из укрытия.
Метров сорок открытого пространства. Сорок проклятых метров, которые сейчас казались бесконечными. Под ногами чавкала размокшая земля, тяжёлые берцы скользили, а над головой с сухим, злым свистом проносились пули.
Где-то впереди, возле развороченного взрывом бронетранспортёра, еще горящего, лежал боец. Братишка, один из парней моей группы. Хотя порой я смотрел на них и видел мальчишек, а по возрасту годился парням в отцы. Пацан теперь пытался ползти, подтягиваясь на локтях, но ноги тяжёлым грузом волочились за ним, оставляя на грязи тёмный кровавый след. Ещё несколько часов назад он смеялся, шутил и балагурил, прикрывая страх. Но теперь, победив самого же себя, он погибал.
«Нет, паря, тебе еще рано!» — прокричал я молча.
Внутри у меня всё горело. Не физически, это была иная боль. Мой Илюха, сын, был вот такой же. Упёртый и молодой, сильный. В груди так и жгло: я не могу не не попытаться спасти его, раз с сыном не удалось.
— Твою же… — совсем молча к нему пробраться не получилось.
Очередь прошила землю рядом, подымая фонтаны размокшей грязи. Колючая горелая глина налипала на лицо.
Сплюнув, смахнув грязь с глаз, я пригнулся и рванул к остову брони. Скользко… проехался по грязи, словно по льду, насилу удержался. Ударился о еще горячий металл.
— Руку! — потребовал я.
Но парень только смотрел на меня так, как ребенок смотрит на мать, с надеждой, что сейчас она подует, скажет, что у Максимки не болит, а у котика… Мне было жалко в таких случаях котов. Вся моя боль, кажется, вправду уходила им. А сейчас я хотел забрать боль у этого пацана, так похожего на Илюху.
Я высунул голову, оценил обстановку. Пацаны наваливали по укрепу, давая нам шанс. Идти надо сейчас, иначе…
Меня резко повело. Словно молния сильным разрядом ударила в висок. В глазах стало темно. Я покачнулся, рефлекторно облокотившись о броню, и только поэтому не упал.
«Не время для приступов! Приди в себя!»– зарычал я, приказывая сам себе.
Повторял себе: не сейчас, не в бою. Не тогда, когда на меня смотрят пацаны, которых я не могу, не имею права подвести. Это всё, болезни, — потом, на гражданке. А здесь я еще не отомстил за сына.
Вдох-выдох сквозь стиснутые зубы… успокоиться…
Придя в себя, я вываливаюсь из-за брони, хватаю парня, подтаскиваю к себе.
— Дзынь! Дзынь! — тяжело стучат пули по металлу горящего БТР, но мы уже за ним.
Эх, физики мне теперь не хватает. Годы… Еще лет десять назад и не заметил бы таких экзерсисов. Сейчас здорово запыхался.
— Живой, Бродяга! — сказал я, уже не обращая внимания на то, как пули лупят по подбитому, но еще не сожженному бэтээру. — Сейчас пацаны загрузятся… сейчас ударят…
Я не видел, но чувствовал, что бойцы моей группы ставят новые короба в пулеметы. Такое начнут… у нас будут все шансы уйти.
Взвалил парня себе на спину.
— Командир…
— Ты держись, братишка! Ты говори со мной! Как там семья? Девушка пишет? — приговаривал я, накладывая жгут выше колена парня.
— Звонил ей три дня назад…
— О как! Теперь уже и звонят девушкам. Словно за хлебом вышел. Идем… все будет хорошо, —.продолжал я говорить.
Нужно было говорить, чтобы он не отключался.
Попробовал нести, прислушался к себе. Пока мы еще за броней, есть возможность приноровиться и поудобнее обхватить бойца, взвалить на спину.
— Жить будешь, — произнёс я, стараясь говорить уверенно, хотя прекрасно понимал, насколько всё плохо. — Слышишь меня, сынок? Жить будешь. Только не вздумай отключаться, а то потом лично придушу. Я-то крепкий, силы достанет. Ну! Расскажи про свой дом. Говори!
Он не ответил, но приподнял голову. Туманный взгляд парня скользнул куда-то поверх моего плеча, и в глазах внезапно появился такой ужас, что я сразу всё понял.
Даже раньше, чем услышал знакомое, мерзкое жужжание. Небольшой ударный беспилотник вынырнул из-за пелены дыма и завис на мгновение, выбирая цель. Я успел только схватить парня за ворот бронежилета и толкнуть под днище искорёженной машины, а сам бросился сверху, закрывая его собственным телом.
Всё на рефлексах.
Взрыв ударил так, словно на спину обрушилась бетонная плита. Мир мгновенно исчез в ослепительной белизне, затем последовал чудовищный толчок, и меня отбросило в сторону.
Темнота…
* * *
Яркий свет… И ничего. Свет… и самый близкий мне человек рядом.
— Мама? — спросил я, удивляясь. — Ты что тут делаешь?
— Ты зачем ушел воевать? Ты! Внука не вернешь, а ты? У тебя жизнь, у тебя дочь, своя фирма. На тебя люди в городе рассчитывали, как на честного депутата, — отчитывала меня мать, слово в слово как тогда…
В тот самый день, когда я решил уйти, бросить и бизнес, и надежды пробиться в политику, чтобы что-то менять. Уйти, чтобы мстить за сына, который погиб на той войне. Мстил… Не находил успокоения, но продолжал.
Образ матери растворялся, жизнь мелькала, и ничего уже нельзя было разглядеть, ни за что не ухватиться. Короткие живые вспышки по доле секунды, так быстро, что я не успевал осмыслить. Понятно было только, что в последние мгновения вот так прокручивается жизнь — наоборот.
Вот я уже и молодой выпускник академии ФСБ. Светка рядом. Молодая такая… Вот армия. Кавказская война. Вот батя, радостный, держит меня на руках, когда с дядей Андреем, бывшим явно немного в подпитии, встречает маму из роддома, и она отчитывает мужа. А я чувствую запах материнского молока и совершенно спокоен.
— Да я же радовался, всех позвал, — оправдывался отец. — Сына дай подержу! Эх! Богатырь!
Вот его родной, серьёзный, смущенный голос.
А вот… НИЧТО.
* * *
Петербург, Михайловский замок
12 марта 1801 года. 0 часов 38 минут
А потом пришла БОЛЬ.
«Больно. Сука, как же больно!»– это была первая мысль.
Хотел закричать, позвать кого — но не смог. Я и двигаться не мог. Лежал скрученный, все тело словно бы иголками искололи, но это почти и не чувствовалось за большим. Болели кости, внутренние органы, горло.
Но… Я ведь жив. Пусть хоть боль, хоть муки… Да, БОЛЬ! Я — еще жив. Минута жизни стоит боли.
Ох! Или это я погорячился, не сразу ощутив все оттенки этих мучений.
Каждый вдох, пусть я пытался дышать пореже, превращался в акт изощренной пытки. Стоило только попытаться втянуть воздух, как изнутри обжигало — горло горело так, будто вместо кислорода в него влили жидкий огонь. Залили ироды в грудь бензин и подожгли.
Грудная клетка натужно трещала, я даже слышал этот треск, словно бы кости ломались. Или… становились на места.
Может ли такое быть? Или всё только кажется в мареве терзаний тела, а на деле ничего не ломается? А всё-таки менее больно от того не становилось.
Болели кости, болели внутренние органы, боль растекалась по всему телу. Даже зубы заломило. Зубы… да откуда им болеть, они же из клиники, вставленные?
А потом я вновь попробовал дышать. Не хватало воздуха, и я жадно открывал рот, стараясь «схватить» немного кислорода. Казалось, что вот-вот получится вдохнуть — и все закончится, уйдет боль. Чушь, так не бывает, но кто же запретит мне верить?
Дайте, дайте воздуха! Ну! Но он едва прорывался, сколько бы сил я ни прикладывал, словно полноводная река, втиснутая в горное узкое русло.
Ну!
Хрип, свист, я невольно чуть застонал, но сразу попробовал обуздать исходящие из меня звуки. Я не могу быть слабым. Я — мужчина! Я сына вырастил мужиком… нельзя. Пошевелил рукой…