Он опустил глаза. Я видел, как дрожат его губы, но на этот раз князь не пытался оправдываться пьянством или обстоятельствами.
— Выбора я тебе не предлагаю, — продолжил я. — Либо ты со мной и исполняешь мои приказания, либо я объявляю тебя государственным преступником прямо здесь. А уж что с тобой сделают солдаты, узнав, что перед ними один из убийц императора, предсказывать не берусь.
Я не был уверен, что мои люди действительно исполнят приказ немедленно заколоть светлейшего князя. Всё-таки одно дело — охранять государя, другое — расправляться с безоружным человеком. Но Зубову об этом знать было совершенно необязательно. И, судя по выражению его лица, он прекрасно понимал, насколько опасно сейчас испытывать моё терпение.
— Повелевайте мной, ваше величество, — наконец произнёс он.
Вот теперь я увидел, что решение принято осознанно. Не пьяным, испуганным человеком, который готов обещать всё на свете, лишь бы его оставили в покое, а вполне понимающим своё положение придворным. И не такой уж он был глупец. Трус — да. Но трусость ещё не означает отсутствия ума.
— Значит, поступим следующим образом, — сказал я, приблизившись к нему. — Ты потребуешь впустить нас в крепость. Объявишь, что прибыл из Михайловского замка с важнейшим известием для коменданта. Меня пока не называй. Если спросят, кто сопровождает тебя, скажешь, что офицер с особым поручением. А когда ворота откроют, говорить буду уже я.
Зубов кивнул. Я заметил, как он попытался расправить плечи, поправил воротник мундира и даже пригладил волосы. Выглядело это довольно жалко, но другого светлейшего князя под рукой не имелось.
Мы приблизились к воротам.
— Не положено, господа! — окликнул нас немолодой унтер-офицер, неуверенно выставляя вперёд ружьё со штыком. — Ночью ворота без приказания коменданта не открывать!
— Я генерал-адъютант, светлейший князь Платон Александрович Зубов! — объявил мой спутник, стараясь придать голосу необходимую важность. — Как смеешь ты преграждать мне дорогу? Немедленно зови своего офицера!
Отыгрывал роль он, прямо скажем, плохо. Я бы ему не поверил. Голос дрожал, лицо оставалось бледным, а от самого князя даже на морозном воздухе разило мочой и рвотными массами. Хорошо ещё, что унтер-офицер, похоже, узнал его. По крайней мере, ружьё опустил, хотя с места не сошёл.
Я стоял рядом, плотнее закутавшись в шарф. Лицо своё показывать пока не собирался. Не исключено, что крепостной гарнизон уже получил приказ задержать Павла Петровича при появлении, а то и вовсе не допустить его внутрь. В таком случае преждевременное раскрытие могло обойтись слишком дорого.
Наконец в воротах приоткрылось небольшое окошко. Из темноты показалось лицо, освещённое тусклым светом фонаря.
— Ваша светлость? — удивлённо произнёс кто-то. — Вы здесь?
Окошко захлопнулось. Я уже подумал, что нас попросту оставят на морозе, однако спустя некоторое время послышался скрежет засова. Небольшая калитка в створке ворот открылась, и перед нами появился молодой офицер в чине поручика. За его спиной стояли ещё двое солдат.
— Ваша светлость, — произнёс поручик, поклонившись Зубову, — вы привезли известия из Михайловского замка?
— Привёз, — коротко ответил князь.
— А как здоровье государя императора? — осторожно поинтересовался офицер.
Очень интересный вопрос. А как глубоки вообще корни заговора, что и поручик, стоящий на карауле, спрашивает: «Убили ли императора?»
— Поручик, а вы сами убедитесь! — решительно сказал я и, снимая шарф, раскрыл свою личность.
Глава 11
Жребий брошен
«Жребий брошен»
Г ай Юлий Цезарь (традиционно приписываемые ему слова при переходе Рубикона).
Петербург. Петропавловская крепость
12 марта 1801 года. 3 часа 40 минут
Удивление? Разочарование? Страх? Всё это было в реакциях поручика. Я — не его кумир, очевидно. Догадывался, что для большинства тоже не образец благодетельного правителя.
Но тут… Я, со мной мало, но солдаты. Нет высокопоставленных заговорщиков, которые могли бы дать хоть какие-то гарантии поручику, если он меня не пустит или даже попытается убить. Нет толпы, которая напрочь лишает человека разума и притупляет инстинкт самосохранения.
Он один. И даже пусть ненавидит меня. Он не посмеет встать на моём пути.
— Здоровье моё, поручик, весьма радует, — произнёс я. — Как можете заметить, я живой. И, несмотря на старания некоторых господ, умирать пока не собираюсь. Вы не собираетесь меня лишать жизни? Участвуете ли в заговоре подлецов?
Поручик отшатнулся. Он сделал два шага назад и едва не упёрся спиной в створку ворот. Один из солдат вытянулся, другой растерянно посмотрел на офицера. Видимо, появление живого императора оказалось последним, чего они ожидали этой ночью.
Я прекрасно понимал их удивление. На моём лице ещё оставались следы запёкшейся крови, которые не удалось полностью смыть, когда я переодевался в майорский мундир. Голова побаливала, а при резком движении возникало неприятное головокружение. Вообще-то после всего пережитого я должен был лежать в постели под наблюдением врачей, а не разгуливать по Петербургу и требовать открыть крепостные ворота. Но судьба распорядилась иначе.
— Ваше… ваше императорское величество? — наконец выговорил поручик.
— Именно, поручик. И советую вам не тратить время на удивление, — ответил я. — Немедленно пропустить меня внутрь. Поднять гарнизон по тревоге, усилить караулы, никого не впускать и не выпускать без моего личного приказания. Подъёмный мост поднять, ворота запереть. Коменданта ко мне!
Приказы посыпались один за другим. Я намеренно говорил быстро, чётко и достаточно громко, чтобы слышали солдаты. По прежней армейской службе прекрасно знал, что уверенный голос командира способен заставить подчинённых действовать раньше, чем они успеют разобраться в происходящем. Особенно если приказы понятны, а человек, их отдающий, не допускает сомнений в собственном праве распоряжаться.
Поручик уже сделал несколько шагов внутрь, однако неожиданно остановился. Он посмотрел на меня, затем на Зубова и вновь на солдат. Было видно, как в его голове борются привычка повиноваться государю и страх нарушить распоряжения начальства.
Вот этого я и опасался.
— Ваше величество, — произнёс он, — мне надлежит прежде доложить коменданту. Его нет. Но в крепости есть генерал Ланденер. Без его разрешения я не вправе…
— Дай-ка, братец, — перебил я, обращаясь к унтер-офицеру, стоявшему рядом.
Тот растерялся, и я без особенного труда взял у него ружьё.
— Заряжено?
— Никак нет, ваше величество, — ответил унтер-офицер, ещё больше вытянувшись.
Прекрасно. Караул у ворот крепости, в которой, возможно, уже готовятся к государственному перевороту, а ружьё у часового незаряженное. Хотя, если разобраться, в обычное время это могло соответствовать порядку несения службы. Но нынешняя ночь обычной не была.
Я вернул ружьё солдату.
— Поручик, вы меня хорошо слышите? — спросил я, стараясь говорить спокойно. — Государь стоит перед вами живой. Люди, покушавшиеся на мою жизнь, находятся в Михайловском замке. Если вы сейчас откажетесь исполнить мой приказ, я буду вынужден считать вас их сообщником. А за государственную измену полагается вовсе не выговор по службе.
За моей спиной послышался негромкий стук прикладов. Солдаты Бенкендорфа подошли ближе и заняли места по обе стороны от меня. Они не направляли ружья непосредственно на поручика, но их присутствие было достаточно красноречивым. Яков положил ладонь на эфес шпаги, а Степан остановился возле Зубова, словно опасался, что светлейший князь вдруг передумает и бросится бежать.
— Ваше величество, я не смею сомневаться… — начал поручик.
— Тогда и не сомневайтесь! — резко оборвал я. — Я не требую от вас ничего противозаконного. Вы обязаны повиноваться своему государю, а не неизвестно кому, приславшему ночью какие-то распоряжения. Если комендант желает убедиться, что перед ним действительно Павел Петрович, пусть явится и убедится. Но ворота вы откроете сейчас.