Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Я сделал шаг вперёд. Поручик невольно отступил, и в этот момент я понял, что он уже почти готов подчиниться. Ему оставалось лишь предоставить возможность сохранить лицо и не выглядеть человеком, который бездумно нарушил караульный устав.

— Впрочем, поручик, — продолжил я уже несколько мягче, — ваше желание доложить коменданту похвально. Именно так и следует поступать исправному офицеру. Поэтому вы лично проводите меня к нему, а старшему караула прикажете немедленно усилить охрану ворот. Исполняйте.

— Слушаюсь, ваше императорское величество! — наконец ответил поручик.

Он повернулся к солдатам и отдал несколько коротких приказаний. Те поспешили внутрь. Я же почувствовал, как постепенно отпускает напряжение, сковывавшее плечи. Первая преграда была преодолена, но радоваться пока рано. За воротами находилась целая крепость, и её комендант вполне мог оказаться человеком, уже сделавшим свой выбор.

Я посмотрел на Платона Зубова. Светлейший князь стоял с таким выражением, словно только что пережил ещё одно покушение на собственную жизнь. Впрочем, возможно, так оно и было. Он прекрасно понимал, что, окажись крепостной караул на стороне заговорщиков, именно ему пришлось бы первым отвечать за появление живого Павла.

А ведь я рассчитывал, что светлейший князь станет куда более действенной отмычкой ко всем дверям. По всей видимости, годы, прошедшие после смерти Екатерины Алексеевны, изрядно уменьшили значение Платона Александровича. Титул остался, генеральский чин тоже, но прежнего влияния уже не было. Теперь его узнавали, ему кланялись, однако исполнять приказания безоговорочно никто особенно не спешил.

Что ж, придётся обходиться собственным именем.

Я шагнул за крепостные ворота и огляделся. В темноте виднелись стены, караульные помещения, дальше угадывались очертания построек. Откуда-то донёсся окрик часового, затем застучали сапоги по камню. Крепость постепенно просыпалась, ещё не понимая, что именно происходит.

И вот здесь я впервые за эту ночь почувствовал нечто похожее на надежду. Но ещё было чувство мести. Всем. И этому поручику, который сомневался, тоже. Я вынужден подстраиваться под обстоятельства. И это вроде как и правильно. Но если кто сомневается, узнавая своего государя, — это уже изменник. Ему только не хватает храбрости признать себя нарушившим присягу.

Если удастся подчинить гарнизон, получить доступ к крепостным орудиям, запасам пороха и надёжной связи с городом, то моё положение изменится самым решительным образом. Из беглеца, которого можно поймать на улице, я превращусь в государя, располагающего укреплённой резиденцией и вооружёнными людьми. А главное, смогу отправлять собственные приказы в полки и учреждения столицы.

Правда, прежде следовало выяснить, сколько солдат находится в крепости, кому они подчиняются и можно ли доверять коменданту.

Я ускорил шаг, стараясь не показывать, насколько болит голова.

Впереди меня ждал человек, от решения которого, возможно, зависело всё дальнейшее.

Я никак не мог объяснить себе, почему меня так неудержимо тянуло именно в Петропавловскую крепость. Конечно, разум подсказывал вполне очевидные причины. Но всё же… Не рассматривал даже других вариантов, которые были вполне логичными.

Укрыться где-нибудь, в тишине переждать. Может, отправиться в армейский полк какой. Или уехать в Москву, словно бы ничего и не случилось. Пока я живой и не отрёкся — чего делать не собирался, — заговорщики в крайне неприятной ситуации. Это же не Хрущёва «отменить». Помазанник Божий — это фундамент русского самодержавия и менталитета.

Но крепость есть крепость, с высокими стенами, бастионами, артиллерией и гарнизоном. Если закрыть ворота, выставить караулы и добиться безусловного подчинения солдат, то получишь в своё распоряжение немалую силу. Даже если заговорщикам удастся подчинить себе часть столичных полков, выкурить отсюда законного императора будет непросто. А главное, появится время, чтобы разобраться, кто остался верен присяге, а кто уже переметнулся к новому государю.

И ведь всё неоднозначно, как было бы при моей смерти.

Но сейчас, когда я оказался внутри крепости и шагал по знакомой булыжной мостовой, испытывал совершенно иные чувства. Вот здесь, насколько помнил из будущего, торговали жареной корюшкой, запах которой разносился едва ли не до самых ворот. И стоила она в будущем, словно бы фаршированная золотом.

Чуть левее располагались фигурки зайцев, возле которых любили фотографироваться туристы, а впереди, напротив кладбища за собором, стояла та самая несуразная скульптура Петра Первого. Непропорциональная, с маленькой головой и огромным телом, она всегда вызывала у меня недоумение.

Искусством это творение называли, а я, человек простой, видел в ней откровенное уродство. Теперь ничего подобного здесь не было. Только суровые стены, сырые камни, солдаты с ружьями и холодный ветер, тянувший с Невы.

Я направлялся к Петропавловскому собору, золотой шпиль которого поднимался над крепостью, словно огромная игла, устремлённая в низкое петербургское небо. По сторонам высились массивные стены бастионов, сложенные из кирпича и облицованные камнем, а возле казематов виднелись аккуратно сложенные ядра.

На площадках стояли пушки, обращённые жерлами к реке и городским подступам. Часовые у ворот вытягивались при моём приближении, а патрули по десять-пятнадцать солдат с офицером во главе продолжали обходить внутренний периметр крепости. Одни двигались по часовой стрелке, другие навстречу им, и по этой размеренности было видно, что гарнизон приучен к порядку.

Особого напряжения я не замечал. Ни беготни, ни суеты, ни тревожных команд. Казалось, люди совершенно не подозревали, что всего в нескольких верстах отсюда, в Михайловском замке, только что произошло событие, способное перевернуть всю Российскую империю. Или подозревали, но предпочитали делать вид, что ничего не случилось. В армии подобное встречается нередко. Пока не поступил приказ, лучше исполнять прежний, особенно если новый может оказаться последним в твоей жизни.

И только когда я увидел спешившего навстречу человека, всё неожиданно встало на свои места. Не мой разум подсказал ответ, а память реципиента, которая до сих пор словно обиженно забилась в угол и не желала делиться очевидными сведениями. Она лишь изредка вмешивалась в мои решения непонятными ощущениями, тревогой или внезапной симпатией к людям, которых я прежде никогда не встречал. Сейчас же меня будто ударили по лбу.

Фёдор Иванович Линденер! Генерал от инфантерии, старый служака немецкого происхождения, человек павловской военной школы, до крайности приверженный прусским порядкам.

Именно с ним прежний Павел связывал многие преобразования армии, особенно те, что касались строевой подготовки, дисциплины и обмундирования. Впрочем, сторонники Суворова поминали Линденера совсем другими словами, считая его едва ли не главным виновником отмены удобной потёмкинской формы. Да и во всех грехах он был обвинён. Ему без меня — отставка в лучшем случае.

Вот к кому, оказывается, стремилась душа Павла Петровича! К человеку, которого он считал едва ли не единственным, кто никогда не способен его предать. Аракчеев ещё. Но на него Павел был обижен. Что-то тот сделал не так.

Хотя я, своим уже разумом, был уверен, что это происки заговорщиков. Убрать Алексея Андреевича Аракчеева от меня — это лишить меня деятельного генерала, который мог бы хвосты накрутить пьяному мятежному быдлу.

Что же до Линденера, то ради него государь даже шёл на неприятные столкновения с военной оппозицией, защищая генерала от многочисленных недоброжелателей. И теперь память прежнего хозяина тела словно требовала немедленно обратиться к старому соратнику за помощью.

«Раньше нельзя было подсказать?» — мысленно обратился я к Павлу Петровичу, но в ответ ощутил лишь какой-то неприятный холодок.

Если бы я позволил себе всерьёз размышлять обо всём происходящем, то, пожалуй, действительно мог бы сойти с ума. Чего только стоит предположение, будто внутри моей головы продолжает существовать сознание другого человека, способного обижаться, понимать мои мысли и даже выражать недовольство! Причём недовольство вполне обоснованное, поскольку далеко не все поступки прежнего императора вызывали у меня одобрение. Но сейчас было совершенно не до подобных философских упражнений.

26
{"b":"982693","o":1}