Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Она была растрёпана, заплакана, с распущенными прядями волос, выбившимися из ночной простой причёски. На плечах небрежно лежала накидка, которую женщина придерживала одной рукой. Лицо покраснело от слёз, глаза воспалились, но в них горело такое отчаянное возбуждение, что стоявшие поблизости офицеры невольно расступились.

— Nein! Nein, meine Herren! — закричала она, простирая руки к гвардейцам. — Нет, господа! Слушайте меня! Я… я ваша императрица! Ich bin eure Kaiserin! Я мать ваша!

Слова давались ей с трудом. Русская речь перемешивалась с немецкими оборотами, которые и всегда вырывались в минуты сильнейшего волнения. Она словно перестала замечать, на каком языке говорит, стремясь лишь к одному — заставить окружающих услышать её.

— Meine Kinder! Мои дети! — выкрикнула Мария Фёдоровна, обращаясь к солдатам. — Вы теперь сироты! Ваш государь… ваш отец… его больше нет! Но я здесь! Ich bin eure Mutter! Я буду вам матерью! Всем вам матерью!

Она сделала несколько шагов вперёд, едва не споткнувшись о лежавшую на полу доску. Один из гвардейцев машинально подался навстречу, намереваясь поддержать её, но императрица отстранила его руку. Слёзы продолжали течь по щекам, голос срывался, однако она всё громче обращалась к собравшимся.

— Назовите меня вашей матушкой-императрицей! — почти умоляла она, прижимая ладонь к груди. — Скажите это! Выкрикните моё имя! Я приму вас всех, всех осиротевших русских людей! Ich werde euch beschützen! Я буду заботиться о вас, как мать! Hört mich an! Слушайте меня!

Гвардейцы молчали.

Они недоумевали. Кто-то смотрел на неё с искренним состраданием. Другие переглядывались, не понимая, чего именно требует вдовствующая императрица. С ума сошла она, что ли?

А кое-кто из офицеров заметно побледнел, сообразив, что происходящее может принять совершенно неожиданный оборот. Ведь перед ними стояла женщина, которая ещё несколько часов назад была супругой царствующего государя, а теперь, охваченная горем и отчаянием, обращалась непосредственно к войскам.

Не все здесь, но многие уже знали, что произошло. И если бы император был жив, то десятками они сейчас испрашивали бы волю Павла Петровича на арест, а нет, так и на смертную казнь заговорщиков прямо здесь, в недостроенном замке.

Александр, слыша эти хриплые крики, замер у входа.

Он смотрел на мать, на её растрёпанные волосы, на слёзы, на протянутые к солдатам руки и чувствовал, как внутри всё болезненно сжимается. Ему хотелось броситься к ней, обнять, сказать, что он ничего не знал, что его обманули, что он не желал смерти отца. Но рядом стоял Пален, за спиной толпились заговорщики, а впереди — гвардейцы. Сила, что ещё не принесла никому новой присяги.

И Александр остался неподвижен. Он вдруг понял, что теперь даже собственное горе придётся скрывать. Каждое слово, каждый жест, каждую слезу будут оценивать люди, которым он не доверял. А мать, возможно, уже считала его виновником смерти отца. Единственным и главным виновником кровопролития.

Пален, стоявший за его спиной, тоже остановился. Только чувства графа были совершенно иными. Он с неприкрытым раздражением смотрел из полутьмы на Марию Фёдоровну, прекрасно понимая, какую опасность представляет её неожиданное появление. Гвардия ещё не принесла присягу новому императору, а вдова Павла уже обращалась к солдатам, требуя признания и поддержки.

И в гулком тронном зале, среди досок, щепок и лесов, мусора, среди десятков вооружённых людей, на несколько мгновений повисла тишина сродни первозданной.

Такая тишина, в которой никто не решался произнести слово.

Александр распрямил плечи и сделал шаг вперёд.

Глава 6

Дорога к трону

Люди в целом судят больше на глаз, чем на ощупь, ибо видеть дано всем, а потрогать руками — немногим.

— Никколо Макиавелли, «Государь»

Михайловский замок. Покои Анны Гагариной

12 марта 1801 года. 1 час 27 минут

Напоить Платона Зубова оказалось самой простой задачей из всех, что стояли перед нами сейчас. Даже легче, чем мне обтереть от крови лицо

Стоило только намекнуть ему, что теперь можно и выпить, как бутылка, заполненная на две трети вином, была практически осушена.

Но пил Зубов так небрежно, лихорадочно топя свои страхи в вине, что немало французского пролилось на его дорогущий тёмно-красный камзол с пуговицами, украшенными, кажется, настоящими бриллиантами. Наверняка стоимостью в половину фрегата.

Но на столиках сыскалась ещё одна бутылка, и уж должно хватить с лихвой, чтобы этого червяка напоить. С поставленной задачей Платошка справлялся просто великолепно. Пожалуй, это было единственное дело, которое он умел выполнять безукоризненно после смерти моей досточтимой матушки Екатерины. С ней-то он когда-то тоже справлялся.

Подумав о матери, я едва успел заблокировать чужую боль и нахлынувшие воспоминания.

Всё же две личности ещё не срослись окончательно, и мыслил я прежде всего как человек из будущего, а не как этот несчастный император из прошлого, которое теперь стало моим настоящим. С последним обстоятельством я почти свыкся. Да и времени на рассуждения и рефлексию совершенно не оставалось. Нужно было действовать, причём быстро, пока кто-нибудь не обнаружил в соседней комнате три мёртвых тела.

Все эти панталоны… Точнее, штаны на завязках, пуговицах спереди и ремешках по бокам. Благо Кириллов, несмотря на вполне приличный возраст, удивительно ловко справлялся со всеми элементами мундира Преображенского полка.

Не прошло и пяти минут, как я оказался полностью облачён в мундир майора. Это был самый старший по чину из троих офицеров, чьи тела мы оттащили немного в сторону и спрятали за диваном, чтобы хотя бы от входа они не бросались в глаза.

Некоторое время пришлось подождать, пока переоденутся мои слуги. Ещё неплохо было бы нормально перевязать рану на плече у Якова, но я сумел лишь поправить небрежную повязку. Ни дезинфекции, не считая вина, которое было слабым алкоголем, ни нормального перевязочного материала. Только хуже мог сделать.

Плечо его всё еще кровило, это было видно даже и на ткани, а сам он заметно побледнел. Однако жаловаться не пытался, только время от времени стискивал зубы и осторожно двигал повреждённой рукой.

Вопрос стоял не только о моей жизни, но и о судьбах этих людей. Никто ведь не простит им убийства трёх офицеров, пусть даже совершённого по приказу государя. Да и разве можно оставлять подобных свидетелей? В другой реальности их, кажется, сохранили в живых. Вроде бы, да. Но всю оставшуюся жизнь они молчали о случившемся. Здесь же обстоятельства изменились настолько, что рассчитывать на прежний исход было бы глупостью.

За пределами комнаты отчётливых звуков пока не слышалось. Но было понятно, что там кто-то есть — некто,, оставленный тремя офицерами сторожить их покой.

Где-то далеко гудели сотни, а возможно, и тысячи глоток. Наверняка происходило что-то чрезвычайно важное. Как бы мой сыночек уже не вступал на престол! Но непосредственно возле наших покоев сохранялась относительная тишина, и это обстоятельство играло нам на руку.

— Всё поняли? — спросил я Степана и Якова, внимательно посмотрев на обоих.

— Всё мы поняли, батюшка, — ответил Степан, покачав головой. — Как есть всё разумно. Сладилось бы ещё…

— Отставить сомнения! — жёстко оборвал я его, поправляя воротник мундира. — Расслабьтесь, не будьте такими зажатыми. Коли станете пристально на каждого смотреть или бояться начнёте, вмиг найдутся те, кто на вас глазеть будет. А это нам совершенно ни к чему. Только с уверенностью в своей правоте можно пройти.

Оба моих соратника перекрестились. Я тоже решил обратиться за милостью к Богу и осенил себя крестным знамением. После чего решительно открыл дверь, чуть выше натянул шарф, словно мне холодно, хотя на самом деле хотел скрыть нос и нижнюю часть лица, и первым вышел из комнаты. Следом двигались Яков и Степан, поддерживая под руки совершенно и добровольно пьяного Платона Зубова. Не скажу, чтобы последний особенно походил на офицера, но выбирать не приходилось.

13
{"b":"982693","o":1}