— Ваше высокоблагородие! — окликнул нас один из троих офицеров младших чинов, находившихся почти у самого выхода.
Все трое немедленно поднялись. Судя по знакам различия, ни один не был старше подпоручика. Трезвые, собранные, готовые действовать. В отличие от тех трёх покойников, что остались за диваном, эти представляли настоящую опасность.
— Господа, вы кто такие? — спросил старший из них, делая шаг навстречу.
Эти, понятное дело, знали своих офицеров, именно они охраняли покои, не позволяя посторонним проникнуть туда, где их начальники решили после трудов предаться праздности. Стоило кому-нибудь потребовать объяснений подробнее, попросить снять шарф или хотя бы заглянуть в комнату, и всё могло закончиться прямо здесь.
— Мы спустились в покои государя по тайному ходу, — произнёс я, добавив голосу немного хрипотцы. — Генерал-адъютант Зубов несколько утомился. Изволил выпивать с вашими господами. Они также пожелали немного отдохнуть, а потому не советую нарушать их покой.
— Вы в мундире майора, сударь… я не знаю вас, — сказал подпоручик. — Не соблаговолите снять платок с лика вашего?
Сейчас же… И всю конспирацию тем самым разрушить. Напор, показать всем видом, что право имею. Это работало в будущем, это должно сработать и сейчас.
— Вы не узнаете генерал-адъютанта? Как вы смеете? — изображал я гнев.
— Я вас…
— А я — вас… спрашиваю! Как смеете? Али нынче не разумеете, какое время вернулось? Матушки Императрицы, царствие ей Небесного. Не сметь!
Я старался говорить резко и решительно, словно сама необходимость объясняться перед какими-то младшими офицерами была мне неприятна. Один из них внимательно посмотрел на Платошку. Тот что-то бессвязно бормотал себе под нос, повиснув на руках Степана и Якова, и, кажется, уже совершенно не понимал, где и с кем находится.
— Признал, господин майор! — поспешно произнёс офицер. — Генерал-адъютанта Зубова признал. Прошу простить меня! Надеюсь, ничем вас не обидел, равно как и господина Зубова! Но мундир… мы с вами с одного полка.
— Вы удивитесь, какие изменения уже начались, да вы и сами теперь не менее чем капитан. Чины раздают всем. Кто был майором, и генералами стали, — сказал я и видел, как заблестели глаза у подпоручика.
— Вы должны пойти. Граф Пален ждет, не будете же вы задерживать нас? Иначе вместо чина…
— Да! Да! Прошу простить. И…
— Я забуду это недоразумение, — сказал я.
— Благодарю, — искренне сказал подпоручик.
Двое других и вовсе отвернулись, стараясь сделаться незаметными. Знают, гады, что произошло! И теперь вполне обоснованно предполагают, что Зубовы вновь войдут в силу, а Платон Александрович снова может оказаться всесильным фаворитом. Зачем же ссориться с человеком, способным одним словом погубить карьеру?
Нет, это не офицеры, а какие-то кожаные мешки, наряженные в мундиры. Никакого достоинства, никакой чести, одно пресмыкательство! Да ладно бы перед настоящим полководцем или заслуженным генералом. Но ведь перед этим пьянчугой, которому единственным воинским подвигом можно записать умение опустошать бутылки!
Впрочем, сокрушаться я не стал. Лишь коротко кивнул, благодаря Бога за то, что первую опасность мы миновали. Позади послышался облегчённый вздох. Я же продолжал переть вперёд, словно таран. Даже немного наклонился, наверняка напоминая молодого бычка, который только и норовит пробить рогами брешь в людской толпе.
В коридорах начали попадаться праздно шатающиеся солдаты. Некоторые стояли возле дверей, другие заглядывали в открытые комнаты, третьи о чём-то переговаривались, приглушённо посмеиваясь. Мне показалось, что многие просто ищут, чем бы поживиться. Может, копейку или рубль, обронённые офицерами, а может, что-нибудь более существенное. Например, бутылку барского вина.
Если русская армия действительно выглядит именно так, то, по мне, Павел ещё слишком гуманно обращался со своими солдатами. Здесь батогами следовало порядок наводить! Хотя я прекрасно понимал, что в любой армии найдётся место подобным проявлениям, как всегда найдутся и люди честные, исправно служащие своему Отечеству.
Но тут, кажется, пропорции были не в пользу последних. Впрочем, это только в замке, а что там, по империи, делается?
— Расступись! Генерал-адъютанта ведём! — начал достаточно громко повторять Степан, когда людей в коридорах стало заметно больше.
Зубов же в ответ нелепо и несуразно тянул в голос что-нибудь вроде:
— Я-а-а-а… не то не я… Вина персоне! Я импера…
Яков чуть встряхнул Зубова и тот не договорил. Мало вина влили? Нет, вон, обмяк, уже как куклу несут его.
Чем ближе мы подходили к тронному залу, мимо которого не пройти наружу, тем плотнее становилась толпа. В какой-то момент приходилось буквально протискиваться между гвардейцами, офицерами и какими-то людьми в гражданской одежде, так что каждую секунду я рисковал потерять свой шарф. А нам необходимо было пройти именно туда, чтобы затем выбраться во двор.
Однако перед генерал-адъютантом человеческие стены пока ещё расступались. Некоторые узнавали Зубова по пёстро расшитому камзолу. Другие, не желая связываться с человеком, который ещё недавно пользовался огромным влиянием, поспешно уступали дорогу.
Я, вернее, сам Павел, когда-то сильно злился на Потёмкина, считая того крайне дурным человеком. Но затем узнал, что существует ещё такое чудо-юдо, как Платон Зубов. Вот ведь опять мысли Павла принимаю за свои! И самое неприятное, что уже не всегда могу понять, где заканчиваются его воспоминания и начинаются мои собственные.
А что такое воспоминания, как не мысли и чувства? Это только хочется думать, что в памяти хранится что-то вроде фотоснимков и видеозаписей, и достаточно чётких. На самом деле всё, что ни приключилось с человеком, что он ни наблюдал, плавает в таком густом рассоле сомнений, любовей и антипатий, что час за часом, год за годом и само меняет форму.
Так что теперь, морщась, я с трудом стряхивал с души груз презрения и звон колебаний. Шёл я уверенно, хотя колени немного подрагивали. Плечи держал, как настоящий царский офицер, да ещё на Степана позыркивал, чтобы он не горбился привычно.
— Звезда моя… — провыл в своём полусне почти беспамятный Зубов.
Всякое бывало в моей прежней жизни. Приходилось и в тылу противника выдавать себя за другого человека ради выполнения боевой задачи. Но вот Павлу подобное было совершенно незнакомо. И с его страхом теперь надо было сражаться, будто со своим. Его сознание, его память, его переживания постепенно становились частью моей личности.
Внезапно толпа подалась вперёд, и мы сами не заметили, как оказались её частью. Окрики Степана о том, что мы ведём генерал-адъютанта, больше не действовали — да их просто уже не слышали. Люди словно обезумели, так напирали друг на друга, прижимались плечами, толкались локтями.
Давка усилилась невообразимо, и вскоре мне стало трудно дышать. Кто-то наступил на ногу, другой больно ударил локтем под рёбра. Шарф, которым я прикрывал лицо, всё-таки съехал набок, и пришлось торопливо поправлять его, одновременно удерживая равновесие.
Справа я услышал стон — Яков н смог сдержать боль, которую, должно быть, испытывал каждое мгновение. Никто не обращал внимания на его окровавленное плечо, никому и в голову не приходило, что тут у человека после жестокого избиения могут болеть рёбра. Его сжимали со всех сторон, как и остальных. Даже Платон Зубов начал хрипеть, оказавшись в таком же положении.
— Генерала пожалейте…
Степан отчаянно пытался удержать его в подобии вертикального положения, пока толпа продолжала напирать.
Наконец, движение остановилось. Мы оказались в тронном зале, едва за порогом, почти в углу, возле стены, украшенной высокими пилястрами. Но дальше — сплошная стройка.
Над головами собравшихся висел тяжёлый воздух, пропитанный запахом пота, свечного воска, вина и мокрого сукна. От бесконечных выкриков гул поднимался к потолку, отражался от стен и возвращался многократным эхом. Эффект был невероятный.