Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Господи Иисусе! Царица Небесная, — неожиданно, — я даже и вздрогнул бы, но не мог — раздался совсем рядом испуганный мужской голос. — Да он никак живой⁈

Я хотел повернуть голову… Только веки, наконец, немного разошлись, позволив увидеть расплывчатые очертания комнаты, освещённой несколькими десятков свеч. Все в тумане, как в мороке.

Но зрение понемногу прояснялось. Мундир… Что за черт! Смотритель музея в одежде века так конца восемнадцатого?

«Семеновский полк. Поручик Семеновского полка», — словно бы подсказали мне.

Но без звука, а так… да непонятно как. Просто пришло в голову и все.

Об этих странностях не хотелось думать. Некогда. Тем более что незнакомец смотрел на меня так, как может смотреть на свиной окорок мусульманин, как на мерзость и порок, толкающий совершить харам. Он боялся, но не отводил глаз. Я чувствовал это: и страх, и взгляд.

— Нет! Да не бывает так… мертвец, не быть такому! — бормотал он, отступая. — Вас же задушили, государь Павел Петрович. Вас же проверяли…

Чудны дела твои Господи. Вот только что я был на войне в двадцать первом веке… А это что… однако мне не давали помыслить.

Глаза мужика, на которого я уже смотрел не моргая, менялись. И эти метаморфозы мне очень не нравились. Как человек решается на страшный поступок — переступить через мораль.

Он перестал креститься. Его испуг никуда не исчез, но теперь к нему примешивалось нечто другое, куда более опасное. Уже иначе, не затравленным зверем, он посмотрел на дверь, словно высматривая, нет ли свидетелей. Для чего?

Я догадался, на что он решился. Павел ли я, государь ли, но меня хотят добить. Бороться! Быть самим собой, кем угодно, но жить!

Вот он прикрыл дверь, повернулся ко мне. Створка снова приоткрылась, как если бы кто-то не желал пропустить важное, стремился посмотреть, что же произойдет. Только вытянутой руки с включенным телефоном не хватает.

Незнакомец этого не заметил, он вовсе назад не смотрел. Значит, он решился.

Сука, как же больно! Но я пробовал подняться. Пока что получилось только поставить правую руку ладонью на окровавленный паркет.

— Оставили тут… сами почести и земли пошли получать к Александру. А мне что? Грех на душу брать? А и как же… — бормотал мужик, делая все более решительные шаги в мою сторону. — А как иначе?

Его страх превращался в решимость. Причём решимость человека, который уже совершил преступление и теперь готов пойти на любое другое, лишь бы скрыть первое. Это агония, когда один мерзкий поступок влечет другой. Такие люди особенно опасны именно тогда, когда понимают, что отступать им некуда.

— Простите, ваше величество, — прошептал он, приближаясь. — Не по своей воле… Ей-богу, не по своей. Но коли вы живы будете, так всем нам конец. А у меня еще долги… Мне нельзя на плаху.

Он полез за полу мундира и вытащил нож. Не парадный кортик, но тоже вполне серьёзный клинок с узким, острым лезвием, способным без особого труда пройти между рёбрами. Лезвие блеснуло в свете свечи так, что защипал глаза.

Я пока не двигался, был словно бы куклой, которую можно ворочать, глаза только не закрывал, как парализованный. Но чувствовал, что собираю силу, волю и жажду жизни в кулак. Накапливаю, как та солнечная батарея.

Он уже склонился надо мной. Схватил за локоть и стал поворачивать на спину.

— Ваше величество. Закройте очи ваши, ну не по-доброму это. И без того муками извожусь, — попросил он.

Сказочный долбогусь! Может предложит, чтобы я сам убился? Я еще шире распахнул глаза, готовясь к рывку.

— Как угодно… — сказал убийца.

И вдруг резко, отринув осторожность и сомнения, поставил острием лезвия нож к тому месту, где должно быть у меня сердце, хищно осклабился… Замахнулся другой рукой, чтобы ударить по рукояти и вогнать металл мне в грудь…

Я осознал, что следующего мгновения у меня уже не будет. Никакого чудесного спасения, никакого второго шанса. Еще взмах его руки — и все… Не стоит разбрасываться жизнями, третьей не будет. Значит, это уже вторая?

Он стоял на коленях сбоку. Его левая рука дрожала, удерживая нож, правая стала подыматься, чтобы обрушиться и вогнать лезвие.

— Ар-р! — рыча, я хватаю его ту руку, которой он держит нож, и выкручиваю ее.

Нож вываливается и падает рядом с моей головой, чуть не чиркнув по лицу. Убийца смотрит на меня уже не со страхом, а с неизбывным ужасом в глазах.

Вижу, что собирается заорать… Я с болью, перекрываемой неимоверным желанием жить, чтобы покарать, и чуждым, но весьма теперь полезным желанием мести, приподнимаюсь. Сил встать ещё нет, и я, едва подняв плечи с пола, заваливаюсь на мужика, подминая, и он падает на спину. Моя рука у него на губах. Не дам закричать.

Но сил, сколько бы ни накопил, на долгую борьбу не хватит, он приходит в себя, кусает меня за ладонь. Больно? Он так решил? Тогда тварь не знает, что такое БОЛЬ. Уж эта точно не заставит меня отвести руку.

Я и сам не замечаю, как улыбаюсь.

Он отталкивается руками и начинает приподниматься — этот трус теперь сильнее меня, едва вырвавшегося из оков смерти Чтобы бить, нужны совсем другие силы, а нож укатился прочь.

Наша борьба, как маятник, который теперь на стороне врага, предателя, цареубийцы. Он не сомневается — он, даже не убирая мою руку со своего рта, шарит руками в поисках ножа.

Нет ни сил, ни пространства для полноценного удара. Но есть у меня и вторая рука. Бить не могу? Но кое на что сил хватит.

Рука с покусанной ладонью словно бы приклеилась ко рту твари в человеческом обличье, вторая рука, насколько это возможно, быстро устремляется к голове убийцы. Пусть это не кулак, но и цель — не висок, не челюсть… Глаза гада..

Большой палец я нацеливаю ему левый глаз. Не сдерживаясь, все остатки силы вкладываю в этот единственный шанс, чтобы маятник вновь взметнулся, уже в мою пользу.

Он пробует орать, но руку с его рта я не отпускаю. Давлю, все сильнее, и вот с уголков глаза уже начинает проступать кровь.

Цареубийца дёрнулся так резко, что едва не вывернул мне руку. Из-под прижатой к его рту ладони вырвался глухой, захлёбывающийся вой, и я почувствовал, как его зубы ещё сильнее впились в мою кожу.

Но главное — он, наконец, забыл о ноже! Обе руки метнулись к моему лицу, пытаясь сделать мне больно, чтобы я оторвал пальцы от повреждённого глаза. Он бился, извивался, царапал меня, а я продолжал держаться, хотя перед глазами уже расплывались тёмные круги. Под моим пальцем глаз болезненно подался, веки судорожно сжались, по щеке противника потекли слёзы, смешиваясь с кровью.

Слезы появились и у меня. Не от жалости. Зато напряжение такое, что я чувствовал, как лопаются капилляры на лице. Но надо держаться. Тут вопрос жизни. А еще… Государство, трон! И хотя последние мысли были мне чужды, но я принял их.

Противник всё же бьет меня по руке, она соскальзывает с мокрого от крови и слез лица убийцы.

— А-арх! — успевает он не прокричать, прохрипеть.

Достаточно громко для меня, но не настолько, чтобы быть услышанным во всем замке. Черт! Почему я знаю, что нахожусь в замке? Что происходит?

Я с трудом, но приподнимаю это тело, чуть поворачиваюсь, отодвигаясь от противника. Он всё держится за глаз, а я смотрю уже только на нож. Протягиваю руку к нему. Рукоять надежно ложится в ладонь.

Небольшая пауза, необходимая мне, чтобы изловчиться и попасть ножом туда, куда нужно. Это мой единственный шанс. Впервые убийца смотрит на меня здоровым глазом не как на жертву, а как на палача. Его воля слаба, он смирился.

— А-а! — всаживаю во всех сил, что еще у меня есть нож в сердце.

Не поддается, застряло. Взгляд убийцы… затравленный, испуганный, предсмертный.

«Я-то тоже не хотел умирать!» — думаю я.

И в тот же момент бью кулаком по застрявшему ножу, вгоняя его по самую рукоять.

И оба мы обмякаем. У меня нет сил, у него нет жизни.

Чувствую, что вот-вот отключусь, и запрещаю себе. Сейчас… еще немного отлежусь и буду дальше решать, что делать.

2
{"b":"982693","o":1}