Времени у меня не было, надёжных исполнителей тоже, а потому приходилось пользоваться теми возможностями, которые сама судьба подсовывала под руку. Даже если возможности эти были облачены в дорогую меховую накидку и смотрели на меня с плохо скрываемым возмущением.
— Не забудьте, сударыня, о том, что я вам сказал. Исполните мою волю, и ваш супруг вновь станет действующим генералом, а вы получите от меня столько благодеяний, сколько сумеете унести на своих прелестных и, уверен, весьма сильных руках, — сказал я и, взяв ручку Софьи Петровны, поцеловал её, пытаясь хоть немного сгладить собственную бесцеремонность.
— Простите, государь, что скажу, но у меня создаётся такое впечатление… Если нынче позволительно говорить откровенно, — начала она, уже приоткрыв дверцу, но неожиданно осеклась.
Я улыбнулся. Чего уж там, пусть говорит. Не каждый день приходится выслушивать мнение о себе от женщины, которую только что высадил посреди ночного Петербурга. Тем более что особенной любви ко мне, вернее, к прежнему владельцу моего тела, она явно не испытывала.
— Говорите, сударыня. Сегодня я расположен выслушивать даже неприятные истины, — разрешил я, хотя и не был уверен, что действительно расположен.
— Так вот, ваше величество, то, что вы потребовали от меня выйти в столь мерзкую погоду, далеко не самое обидное и сумасбродное из того, что вы сотворили, — произнесла она и пристально посмотрела мне в глаза.
Понятно было, что этим взглядом она спрашивала не столько о моих прежних поступках, сколько о нынешнем решении. Не передумал ли я? Действительно ли намерен доверить ей столь важное поручение? И, самое главное, не окажется ли исполнение моей воли причиной новых несчастий для её семьи?
— Идите, милое дитя, идите и сделайте то, что я вам повелел! — ответил я, не изменив своего решения, при этом силясь не послать её по матушке, а то и не подтолкнуть.
Софья Петровна выбралась из кареты, придерживая подол платья, и направилась в сторону Михайловского замка. Я проследил, как она осторожно переступила через грязную снежную кашу, оглянулась и, плотнее запахнув накидку, зашагала дальше. Не самая приятная прогулка для генеральской супруги. Но уж лучше промочить башмачки, чем оказаться впоследствии в Сибири. Эту мысль я благоразумно оставил при себе.
Некоторое время я не приказывал трогаться. Мимо проходили люди, торопившиеся к замку, проезжали кареты, слышались голоса и стук копыт. Петербург не спал, и чем ближе становилось утро, тем больше горожан, похоже, желало узнать о смерти своего императора. А я как раз собирался сообщить им совершенно противоположную новость.
Я открыл дверцу и вышел.
Солдаты Бенкендорфа особенного внимания на мой поступок не обратили, зато Яков немедленно спрыгнул с запяток и оказался рядом. Он оглядел улицу, поправил шпагу и занял такое положение, чтобы при необходимости заслонить меня собой. Хороший парень. Не знаю, насколько он был предан прежнему Павлу, но сейчас его поведение меня вполне устраивало.
Ещё бы подучить его, как правильно охранять первое лицо. Ну, насколько я это знаю, а вроде как и знаю, и сам охрану нанимал, и меня инструктировали, и был далеко не промах в своей прежней жизни. Так что найду чем удивить и Якова, и других.
Я выпрямился, расправил плечи и, как мне казалось, принял естественную для Павла Петровича позу, несколько высокомерно задрав нос. Даже руки заложил за спину. Правда, морозный ветер немедленно заставил пожалеть о таком решении, поскольку под полы мундира забирался с удивительной настойчивостью.
Мимо проезжала карета. Увидев меня, кучер неожиданно натянул вожжи, и экипаж остановился. Из него выбрался пожилой господин в гражданском платье, торопливо снял шляпу и поклонился так низко, что я всерьёз опасался, как бы старик не потерял равновесие. Казалось, подобные поклоны должны были остаться где-нибудь во временах допетровской Руси.
Признаться, мне даже стало неловко. Человек явно испытывал физические неудобства, а всё происходящее больше напоминало унижение, нежели проявление искреннего почтения. Однако вслед за ним склонили головы и несколько прохожих. Кто-то остановился, кто-то торопливо снял шляпу, а один господин, кажется, даже попятился, словно опасался, что государь пожелает немедленно потребовать с него объяснений.
— Поднимитесь, сударь, — произнёс я достаточно громко, чтобы услышали окружающие. — Государь жив и здоров. Передайте об этом тем, кто ещё сомневается. Не спится, знаете ли…
Старик поднял голову. По его лицу пробежало такое выражение, что я невольно усмехнулся. Похоже, он уже успел поверить в мою кончину и теперь пытался сообразить, кого именно приветствует: воскресшего императора или собственного покойника, явившегося за ним с того света.
— Ваше императорское величество… — только и сумел выговорить он.
— Именно, сударь. Моё императорское величество, — подтвердил я. — И, как видите, вполне живое. И даже великое.
Можно было бы предложить ему ещё и потрогать меня. Но как-то мужчине… А в карете ехала весьма недурная собой девушка. Вот ей… Стоп… Это не мои мысли! Прочь!
Вот ещё карета остановилась, как это было положено. Такой дурацкий указ, оказывается, я издал. Все должны останавливаться, снимать головные уборы и кланяться. Моему предшественнику явно не хватало самоуверенности и понимания, кто он такой, раз требовал бутафорской покорности. Вера в царя должна иначе прирастать, точно не запретами и не через унижения. Ну или не только через них.
Что ж… Решить бы дело с престолом, и стоило бы заняться этим вплотную.
Больше задерживаться не следовало. Я сделал то, ради чего вышел из кареты, и теперь оставалось надеяться, что слухи распространятся достаточно быстро. Чем больше людей узнает, что Павел жив и разгуливает по Петербургу, тем труднее заговорщикам будет объявить о его смерти. Одно дело — сообщить гвардейцам, что государь скончался от апоплексического удара. Совсем другое — объяснить, почему покойный император час назад разговаривал с прохожими.
И главное, мне требовалось выбить почву из-под ног противников. Пусть сомневаются, спорят, требуют доказательств. Пусть кто-нибудь из офицеров откажется присягать Александру, пока не увидит тело прежнего государя. А тела-то у них нет! И если удастся закрепиться в Петропавловской крепости, то через несколько часов можно будет уже не просто распространять слухи, а отдавать приказы от имени действующего императора.
Я вновь сел в карету.
— Трогай! — приказал Якову. — И без остановок. Теперь нам нужна крепость.
Впереди была Петропавловская крепость. А вместе с ней — возможность превратить собственное чудесное спасение в нечто гораздо более существенное.
В голове уже крутились первые МОИ указы, действия, которые должны были не только лишить заговорщиков опоры, но ещё и начать изменять страну.
Да, нужно ещё понять, что есть такое — Российская империя сейчас. Собрать все данные, которые только можно. Но сколько же срочного, популярного, нужного следует изменить или пока что пообещать сделать!
Глава 10
Пока не рассвело
«Жребий брошен»
Гай Юлий Цезарь
Санкт-Петербург. Михайловский замок
12 марта 1801 года. Около трех часов утра
Император спал. Нет, не тот император, которого считали умершим, и не вечным сном. А тот, которого только что провозгласили царём, кто просто в какой-то момент обмяк и уснул в кресле. Бессонная, напряжённая ночь, до того двухдневное бодрствование, так как был в предвкушении и волновался, — Александр спал безмятежным сном.
Но оставаться безмятежными не могли себе позволить заговорщики. Что-то пошло не так. Да многое пошло не так! Даже гвардейцы Семёновского полка, и те требовали уже показать тело мёртвого императора.
Начали распространяться разные слухи, как это бывает, если новая власть не хочет отвечать на вопросы касательно власти старой. Более того, часть офицеров и унтер-офицеров даже самого мятежного Семёновского полка ушла, когда в очередной раз не ответили на требования предоставить доказательства смерти.