Пален тем временем сделал для себя ещё один вывод. Беннигсен становился опасен. Слишком хорошо помнил подробности убийства, слишком много говорил о собственных заслугах и, что хуже всего, явно рассчитывал на значительное вознаграждение. А ведь Александру Павловичу рано или поздно потребуется человек, на которого можно будет возложить ответственность за смерть отца. Молодой государь мог согласиться принять престол, но жить с сознанием собственной причастности к убийству ему будет нелегко. И кто-то непременно должен оказаться главным виновником.
— Не время для взаимных обвинений, господа, — произнёс Пален. — Сейчас необходимо найти тело. Если его унесли слуги, выяснить куда. Если спрятали, обыскать все помещения. И никаких разговоров о пропаже государя среди нижних чинов.
— Есть ещё одно обстоятельство, — нехотя произнёс Николай Зубов. — Я не могу найти своего брата. Платон исчез почти одновременно с телом императора.
Пален внимательно посмотрел на него.
— Ваш брат был пьян?
— Не вполне владел собой, — признал Николай. — Но это ещё ничего не означает.
— Он вёл себя как трус с самого начала, — зло заметил Беннигсен. — Между прочим, ваш брат пытался бежать из спальни ещё тогда, когда всё только началось. А после рыдал, словно девица перед венчанием.
Николай Зубов резко повернулся к генералу. Его лицо налилось кровью, но Беннигсен даже не подумал отвести взгляд. Оба понимали, что исчезновение Платона представляет опасность. Светлейший князь знал всех участников заговора, присутствовал при убийстве и, если попадёт не в те руки, сможет рассказать слишком многое.
— Довольно! — оборвал их Пален. — Искать нужно и вашего брата, и тело. Кстати, господа, в тайную комнату кто-нибудь заглядывал? К этой Гагариной, которую государь столь предусмотрительно поселил неподалёку от своих покоев?
Николай едва не ударил себя ладонью по лбу. Тайный проход! О нём знали далеко не все, но сам Зубов слышал достаточно, чтобы сразу понять, какую ошибку они совершили. В суматохе после убийства никто не подумал проверить комнату княжны Гагариной и соединявшие её с императорскими покоями помещения.
— Немедленно отправьте туда людей, — продолжил Пален. — И проверьте, не осталось ли следов. Если государя действительно унесли, то едва ли через главный вход.
— А если он жив? — неожиданно спросил Николай.
Пален посмотрел на него так, словно услышал нечто совершенно неприличное.
— Тогда, Николай Александрович, у нас гораздо меньше времени, чем мы рассчитывали. Ну и нужно довершить начатое, иначе… как с Петром Великим. А мы — те стрельцы, головы которым он лично рубил.
Он вернулся к столу, аккуратно сложил испорченный лист и убрал его под другие бумаги. Прежняя невозмутимость вновь появилась на его лице, но теперь это спокойствие требовало немалых усилий.
— Ступайте, господа. Я останусь рядом с Александром Павловичем. Молодой человек и без того находится в тяжёлом состоянии, а матушка его, кажется, окончательно потеряла чувство меры. То требует объявить себя императрицей, то вспоминает Екатерину Алексеевну и её восшествие на престол. Ещё не хватало нам второго дворцового переворота в одну ночь.
Беннигсен коротко хмыкнул. Николай Зубов направился к двери, но на пороге остановился.
— Пётр Алексеевич, если Павел действительно жив, что нам делать?
Пален некоторое время молчал.
— Прежде всего убедиться, что это правда, — ответил он. — А затем действовать по обстоятельствам. Но запомните, господа: пока Александр не признан войсками и учреждениями, мы не победили. Мы лишь начали дело, за которое в случае неудачи заплатим собственными головами.
Когда дверь за ними закрылась, Пален ещё некоторое время стоял неподвижно. Затем подошёл к столу и взял чистый лист. Манифест следовало закончить как можно скорее. Если Павел жив, каждая минута промедления работает против заговорщиков. А если мёртв, то отсутствие тела всё равно способно погубить предприятие, которое ещё час назад казалось почти завершённым.
* * *
Санкт-Петербург. У Петропавловской крепости.
12 марта 1801 года. Предрассветные часы.
Карета неспешно двигалась по ночному Петербургу, а я сидел в гордом одиночестве и смотрел в небольшое окошко. Как человек из будущего, я не узнавал практически ничего. Улицы казались уже, дома ниже, а освещение настолько скудным, что за пределами фонарей город погружался в почти непроглядную темноту. Местами колёса проваливались в раскисший снег, кучер ругался на лошадей, а рессоры скрипели так жалобно, словно собирались развалиться ещё до прибытия к крепости.
— Должны быть офицеры, чиновники, придворные, недовольные политикой Павла. Но и где же те, кто был им… мной… доволен? А присяга? — размышлял я вслух. — Нужны пехотные части, не гвардия. Нужно призвать их и всех, кто имеет честь. Именно так, в такой формулировке, с упором на честь.
Но как сделать это? Прежде всего требовалось укрытие, штаб, база, с которой можно будет руководить борьбой. Заговорщики, я был совершенно уверен, просто так не сдадутся. Для них происходящее уже стало вопросом жизни и смерти. Победитель получит власть, проигравший — в лучшем случае ссылку, а скорее всего, петлю или эшафот. Остаться должен только один. Вернее, только одна сторона.
Карета неожиданно остановилась.
Я мгновенно выпрямился и схватился за эфес шпаги. Движение получилось совершенно автоматическим, словно тело вспомнило навыки, приобретённые ещё в прежней жизни. Несколько секунд прислушивался, ожидая криков, выстрелов или хотя бы топота бегущих солдат. Но снаружи слышались только голоса кучеров и фырканье лошадей.
Я осторожно открыл дверцу и выглянул.
Приехали. Передо мной возвышались ворота Петропавловской крепости. За ними, в темноте, угадывались массивные стены и бастионы. Над воротами чернел двуглавый орёл, а возле караульного помещения горел фонарь, освещавший небольшое пространство перед въездом. Часовые стояли с ружьями, ворота были закрыты, и вся крепость производила впечатление места, где ожидали неприятностей.
Впрочем, чему удивляться? В столице происходил государственный переворот, и комендант наверняка уже получил какие-нибудь распоряжения. Вопрос заключался лишь в том, от кого именно.
Два других экипажа остановились позади. Ко мне поспешили солдаты Бенкендорфа, а следом появился Степан. Рядом с ним, сопровождаемый унтер-офицером, вышагивал Платон Зубов. Выглядел светлейший князь значительно хуже, чем прежде. Лицо осунулось, глаза покраснели, мундир был испачкан, зато движения стали увереннее. Кажется, морозный воздух и пережитые волнения наконец сделали своё дело.
— Ваше величество, отпустите меня, — произнёс он, остановившись в нескольких шагах.
Я посмотрел на Степана. Тот хмурился и явно не испытывал к князю особенной симпатии.
— Князь изволил извергнуть из себя всё лишнее, — объяснил он. — Ну и хмель, как водится, сходить начал. А ещё и разум пришёл.
Теперь стало понятно, отчего Степан так недоволен. Судя по запаху, сопровождавшему светлейшего, поездка в одной карете с ним превратилась в настоящее испытание.
Я ещё раз посмотрел на крепостные ворота. Часовые наблюдали за нами, но приближаться не спешили. Один уже отправился в караульное помещение. Времени оставалось немного, и теперь следовало решить, как воспользоваться неожиданным приобретением в лице Платона Александровича.
— Зубов, — обратился я к князю, стараясь говорить как можно жёстче. — Жить хочешь?
Он посмотрел на меня испуганными, но уже не такими бессмысленными глазами, как прежде. Сглотнул слюну, открыл рот, собираясь ответить, однако так ничего и не произнёс.
— Вижу, что хочешь. Значит, будешь делать то, что я тебе скажу. Без рассуждений, без попыток торговаться и без прежних глупостей. Ты меня понял?
— Ваше величество, но ведь я пойду против своего слова и чести, — нерешительно произнёс он.
— Чести? — переспросил я. — Ты дал слово участвовать в убийстве своего государя и теперь рассуждаешь о чести? В чём она заключается, Платон Александрович? В том, чтобы довести начатое до конца, даже если выяснилось, что государь жив?