— Господа, так что же всё-таки произошло? — услышал я слева недоумённый вопрос одного из офицеров.
Голову поворачивать не стал, однако прислушался. Голос принадлежал человеку, который, похоже, только что протиснулся в зал и ещё не успел разобраться в происходящем.
— Сударь, говорят, император преставился от апоплексического удара, — ответил ему сосед, понизив голос. — Хотя иные утверждают, будто его убили.
— Как так — убили? Господа, что же такое происходит? Разве можно царя убить? — возмутился ещё один офицер, стоявший неподалёку. — А присяга
Дальше, возле деревянных лесов, которые сейчас использовались словно театральная сцена, уже ликовала толпа. Там выступали главные актёры этого сумасшедшего спектакля, и собравшиеся услышали из первых уст, что произошло.
Многие вспомнили матушку Екатерину, память о которой ещё не поблекла в гвардейской среде, и теперь ожидали возвращения прежней вольницы. А вопросы задавали главным образом те, кто только протискивался вперёд и ещё не успел заразиться общим ликованием. Значит, некоторые лазейки у меня всё-таки имелись. Авантюрные, но имелись.
Естественно, всю гвардию никто заранее не оповещал о готовящемся перевороте. Это было бы величайшей глупостью со стороны заговорщиков. Хотя заговор, по сути, уже раскрыли, а Павел поверил Палену, будто в самый последний момент всех его участников схватят и начнётся разбирательство, посвящать рядовых гвардейцев и даже большинство офицеров во все тонкости задуманного было бы серьёзной ошибкой. Один растрезвонит второму, второй третьем — не удержишь.
Вроде бы, не дураками придумано, но не всё шло гладко. Иначе зачем столько криков, зачем эти настойчивые уверения, что прежнего императора больше нет?
— Господа, а я вот не верю, что Павел умер! — достаточно громко произнёс я, стараясь, впрочем, не слишком выделяться среди окружающих.
— И правильно! — неожиданно поддержал меня офицер, стоявший за спиной. — Я его вчера видел. Здоров был государь, никаких хворей за ним не замечалось! А убить? Так сие бесчестие. Кто бы на такое пошел бы?
Я наклонился к Степану, убедился, что никто на нас не смотрит, и произнёс ему прямо на ухо:
— Иди-ка по толпе и рассказывай, что Павел жив, что видел его… меня. Пусть, мол, предъявят тело, покажут, где он, убитый. А пока не покажут, нечего и верить. Да не забудь, что ты сам офицер.
Вместо радостей пусть пока лучше бродят смятение и недоверие среди тех, на кого сейчас пыталась опереться верхушка заговорщиков. Как обопрёшься, если и нет твердыни, а есть нестойкий кисель? А без гвардии они никто. У нас ведь гвардия вместо парламента: кого захочет, того и ставит на престол. Так было прежде, когда Екатерина взошла на трон, не имея на него никаких законных прав. И, похоже, с тех пор мало что изменилось.
Степан немного подумал, затем оставил всё ещё пьяного и уже откровенно дрыхнувшего Платона Зубова на руки Якову и начал пробираться сквозь толпу. Я видел, как он изо всех сил старался держать плечи, когда останавливался возле небольших групп и что-то им говорил, но выглядело это всё равно так, будто то с него снимают, то снова надевают невидимый рюкзак.
Впрочем, главное, что дело делалось. До меня даже донеслись обрывки его слов: мол, где государь, почему не показывают, отчего все должны верить одним только речам? Сам же я медленно направился к выходу, поманив и Якова с его ношей. Но делал разве что по шагу: всё ждал, когда кто-нибудь решится прокричать нужные слова достаточно громко, чтобы их услышал и Александр.
— Покажите императора! Не верим, что он умер! — наконец, раздалось из толпы.
— Уходим! — негромко приказал я Якову и тут же окликнул: — Степан, за мной!
Я посмотрел на Степана. Казалось, он уже и не мог бы никуда идти. Лицо побледнело, губы подрагивали, а глаза беспокойно перебегали с одного человека на другого. Видимо, запас бодрости и смелости постепенно подходил к концу. Яков выглядел иначе. Несмотря на рану и боль, он сохранял решимость и был готов продолжать выполнять все приказы.
Мы начали медленно протискиваться через толпу к выходу.
— Куда прёшь⁈ — взревел рядом один из гвардейцев, когда я случайно задел его плечом.
Но затем он заметил эполеты на моём мундире. Извиняться не стал, но всё же немного потеснился, пропуская нас вперёд. Я коротко кивнул и продолжил движение.
Всё это время меня не покидало странное ощущение, будто кто-то прожигает спину взглядом. Нет, не здесь, в толпе. Там, наверху, где всё ещё стояла Мария Фёдоровна. Казалось, она чувствует моё присутствие, даже если не может разглядеть лица.
Связь душ, мистика? А то, что я тут, в зелёном суконном мундире и парике стою, разве дело обычное?
— Дорогу! Дорогу генерал-адъютанту! — начал негромко, но настойчиво повторять я.
Однако мало кто слушал. Люди двигались не потому, что желали уступить нам дорогу, а лишь потому, что сама толпа понемногу смещалась. Мы продвигались мучительно медленно. Платон то и дело повисал на руках хмурого Якова, а Степан хоть и снова подхватил Зубова под руку, скорее, сам стал ещё одним грузом.
Тогда я решил изменить тактику.
— Господа, господа! Дурно генералу, сейчас извергнет из себя всё прямо на ваши мундиры! — объявил я, стараясь придать голосу побольше возмущения. — Перед государем подобно холопам тогда стоять будете!
Ага! Вот теперь начали расступаться. Никому не хотелось представать перед новым императором в мундире, залитом чужой вонючей рвотой. Гвардейцы поспешно отодвигались, некоторые даже помогали расталкивать соседей, освобождая нам проход.
Со стороны возвышения вновь послышались громкие выкрики. Слово взял граф Пален, генерал-губернатор Петербурга. Он говорил о том, как глубоко сожалеет о смерти государя, как тяжело переживает эту утрату и каким дорогим другом был ему покойный император. Затем принялся рассуждать о необходимости устроить столь великолепные похороны, чтобы истинный государь, несомненно вознёсшийся на небеса, мог взирать оттуда на благодарных подданных и одобрять их поступки.
Зловонный водопад лицемерных слов и фраз лился на благодатную публику. Кто-то даже плакал, настолько был впечатлён моментом и известием о безвременной кончине великого императора. И одновременно радовался, что новый государь намерен продолжить политику Екатерины Великой.
Политику безнаказанности дворянства, чудовищной эмиссии бумажных денег и катастрофической инфляции. Может, начинала Екатерина хорошо, но вот удержать Россию на курсе дальнейшего возвеличивания так и не сумела.
— Да как смеете вы память моего отца порочить! Неужели угодно Богу и мне, вашему императору, мертвеца напоказ выставлять⁈ — донёсся до меня искренне возмущённый голос Александра Павловича.
Надо же, у сынка моего зубки прорезались! Так жёстко ответил на выкрики гвардейцев, что даже я невольно оценил. Хорошо играет, зараза. Актёром бы ему быть, а не императором! Впрочем, может, одно другому и не мешает. Особенно при том дворе, где для получения престола иной раз достаточно вовремя оказаться возле тела.
Духота зала, смешанная с запахами немытых тел, конского пота и перегара, резко сменилась морозной свежестью мартовской ночи. Я вдохнул полной грудью и с наслаждением почувствовал, что теперь могу дышать сколько заблагорассудится, не опасаясь, что кто-нибудь немедленно узнает меня, едва я сниму шарф.
Рядом тяжело сопел Яков, который тащил на себе Платона Зубова и уже успел взмокнуть от этой ноши. Несчастный слуга, похоже, держался исключительно на упрямстве. Впрочем, и я не собирался облегчать ему задачу, пока мы окончательно не выберемся из замка. Может, только ноша уже не нужна.
Необходим ли нам сейчас Зубов как свидетель? Пожалуй, нет, как свидетель. Если получится вернуть себе престол, — а получиться должно, иначе меня ждёт смерть — то заговорщики никуда не денутся. Найдутся среди них и такие, кто соловьём запоёт, лишь бы сохранить голову на плечах. Да, но то только будет, а пока свою роль Платон ещё не доиграл. Этот пьяный мерзавец оставался для нас своеобразным пропуском, и я собирался использовать его до последней возможности.