— Не за чины служу вам, ваше императорское величество.
— Не только за них, друг мой. Но ведь весьма разумно, когда достойный человек сам желает возвыситься и стремится к повышению в чине. Вы стремитесь?
Я лукаво прищурился, стараясь придать лицу располагающее выражение.
— Если ваше императорское величество сочтёт нужным, — словно выдавил из себя Рибопьер.
— Вы, кажется, хотели мне что-то сказать? — подтолкнул я его к разговору.
Человек этот вряд ли был предан мне целиком и полностью. Некоторые сомнения, возможно, даже не мои, а отголоски сознания прежнего Павла, не позволяли относиться к нему с полным доверием. Но сейчас мне требовались не только безусловно верные солдаты. Нужны были и люди, умеющие разговаривать, убеждать, находить общий язык с теми, кто ещё вчера считал государя своим врагом.
— Я хочу уйти, ваше императорское величество, — произнёс Рибопьер и тут же поспешил добавить: — Но, чтобы вы правильно меня поняли, уйти не для того, чтобы предать вас. Боже упаси! Я желаю поговорить с людьми, которые графа Палена не любили и считали его… Простите, ваше величество, это ведь было ваше решение назначить его на столь важный пост, но многие тогда усомнились…
— Errare humanum est, — философски произнёс я. — Человеку свойственно ошибаться. А я хоть и император, но не претендую на божественную непогрешимость. И не собираюсь богохульствовать, стремясь стать самим Господом Богом. Но глуп тот человек, который не может осознать собственные ошибки и не пытается их исправить. Вы же меня глупцом не считаете?
Вопрос получился провокационным. Рибопьер задумался, причём настолько явно, что я едва не рассмеялся. А потом поймал себя на мысли, что если бы он вот так замешкался перед прежним Павлом, то наверняка вновь отправился бы в казематы. Причём, возможно, уже без всякой надежды на освобождение.
Но я не он. Хотя определённых усилий мне стоило побороть эмоциональный порыв, вдруг поднявшийся из глубин сознания. Словно кто-то внутри настойчиво требовал немедленно поставить зарвавшегося камергера на место. И это ощущение было настолько неприятным, что я даже невольно сжал кулак.
— Ваше императорское величество, так вы позволите мне покинуть вас? — спросил Рибопьер, так и не ответив на вопрос о моей глупости.
За нашим разговором уже наблюдали другие бывшие арестанты. Четверо офицеров отделились от общей группы и, словно крадучись, то и дело оглядываясь назад, направились к выходу из крепости. Они явно ожидали, что кто-нибудь сейчас окрикнет их, направит в спину ружьё или просто прикажет вернуться. Но часовые не препятствовали. И это обстоятельство, судя по лицам остальных заключённых, производило куда большее впечатление, чем все мои обещания.
Что ж, не может быть большого стада без того, чтобы в нём не нашлось несколько паршивых овец. Хотя, возможно, эти четверо просто не поверили мне. И, если подумать, имели для этого определённые основания.
Но нарушать собственное слово я не собирался.
— Глупцы, ваше величество, — негромко произнёс Рибопьер, проследив за уходящими. — Они заблуждаются.
— Возможно, друг мой. А возможно, просто слишком хорошо помнят прежние обиды, — ответил я. — Хорошо, я отпускаю вас. И не стану считать, что ваш уход означает выбор в пользу преступников.
Сказал и уже прекрасно понимал, что этот человек, где-то хитрый, а в какой-то степени, как выразились бы в будущем, коммуникабельный, обладает немалыми связями при дворе. Он вхож в лучшие дома Петербурга, знаком со множеством влиятельных людей. А именно такие связи мне сейчас были необходимы. И если Рибопьер действительно намерен использовать их в мою пользу, это может оказаться полезнее целой роты солдат.
— Постойте! — окликнул я его, когда камергер уже направился к выходу. — Вы должны выполнить ещё одно моё поручение. Знаю, что вы имели общение с Кутузовым. Поговорите с ним. Не хотелось бы, чтобы столь славный генерал оказался не на той стороне. И передайте, что государь помнит его заслуги перед Отечеством. И ужин тот, что был вчера, тоже не забыл. Он — верный сын Отечества нашего.
Я произнёс это нарочито громко, чтобы остальные бывшие заключённые, наблюдавшие за результатом нашего разговора, поняли: если камергер и покидает крепость, то делает это по моему поручению. Иначе кто-нибудь непременно решит, что даже человек, долгое время находившийся рядом с императором, предпочёл уйти к заговорщикам, а значит, именно на их стороне правда.
А ещё упоминание Кутузова, почти что командующего петербургским гарнизоном, способно вразумить.
Рибопьер посмотрел на меня, затем на толпу бывших арестантов. По выражению его лица я понял, что он прекрасно догадался, зачем и почему я так громко объявил о поручении. Камергер медленно поклонился, на этот раз с куда большим уважением, чем прежде, и направился прочь.
Я проводил его взглядом.
Вот ведь какая штука. Ещё недавно этот человек сидел в крепостном каземате по воле государя, а теперь тот же самый государь поручал ему искать сторонников. Причём сам камергер пока, по всей видимости, не понимал, чему больше удивляться: неожиданной свободе или тому, что император разговаривает с ним как с разумным человеком.
Между тем ворота крепости уже открыли для отдельных посетителей. Внутрь проходили люди, некоторые в церковных рясах, видимо, по зову настоятеля собора. Их сопровождали солдаты, внимательно проверявшие каждого. Я видел, как один из священников остановился возле ворот, долго крестился, глядя на собор, а затем поспешил дальше, прижимая к груди какую-то сумку.
Что ж, наше противостояние продолжается.
И чем больше людей сегодня узнает, что император Павел жив, действует и имеет поддержку, тем труднее будет заговорщикам объяснить, почему они объявили его мёртвым.
* * *
Санкт-Петербург. Васильевский остров.
12 марта 1801 года. Утро.
Трактирщик Гумберт смотрел на двух людей, стоявших напротив него, и почти не моргал. И это несмотря на то, что за всю минувшую ночь практически не сомкнул глаз. Он знал, что в городе происходят какие-то очень важные события, но совершенно не представлял, чем всё должно закончиться. А потому ещё вечером нанял охрану для своего питейного заведения на Васильевском острове. Деньги пришлось заплатить немалые, но собственная жизнь и сохранность имущества стоили куда дороже.
Теперь же выходило, что неприятности явились не с улицы, а непосредственно в его трактир.
— Господа, так от чьего имени я должен выставлять бочки с пивом и вином? — растерянно спросил он, переводя взгляд с одного посетителя на другого. — И для кого жарить мясо? Вы уж определитесь, ради всего святого! Мне ведь людей кормить, а не государственные дела решать! Деньги принесли оба.
— Ты ополоумел? Перед тобой поручик гвардии! — возмутился один.
Перед ним стояли поручик Семёновского полка и младший унтер-офицер гарнизона Петропавловской крепости. Причём последний смотрел на офицера так, как солдат по всем правилам воинской службы смотреть на своего командира совершенно не должен. В этом взгляде был вызов. Почти ненависть. А как ещё смотреть на предателя? Особенно если у тебя самого имеется поручение от государя императора?
Они пришли почти одновременно и говорили практически одно и то же. Нужно выставить угощение для народа, приготовить мясо, вынести бочки с пивом и вином, объявить, что всё это делается по высочайшему повелению самого императора.
— Павла.
— Александра.
Они почти одновременно сказали.
Только вот младший унтер-офицер появился немного раньше. А затем стоял некоторое время в стороне и слушал, как поручик отдаёт те же самые распоряжения, но уже от имени совершенно других людей.
И всё это время размышлял, что ему делать.
Сложно переступить через субординацию, через дисциплину, которую в русской армии вбивали палками. Сложно, если только поручение тебе не дал сам государь. Если только ты не собираешься возвыситься и умом ли, чутьём ли не понимаешь, какой великий шанс тебе выпал. Такой, какой не каждому за всю жизнь случается.