Всю ночь Пален рассчитывал на привычную для дворцовых переворотов последовательность событий. Государь погибает. Наследник вступает на престол. Гвардия приносит присягу. Сенат и высшие сановники признают новую власть. А затем остаётся только распределить должности, награды и объяснить народу, почему всё произошедшее было необходимо для спасения Отечества. Но государь не погиб. И теперь этот единственный факт разрушал всю комбинацию.
Пален никого не предупредил о своём отъезде. Взял лишь наиболее доверенных офицеров, людей, которые были обязаны ему не только карьерой, но порой и самой жизнью.
Неприметная карета двигалась по Невскому проспекту. Позади, стараясь держаться на некотором расстоянии, ехали два десятка вооружённых всадников. Колёса то и дело попадали в выбоины, лошади фыркали, извозчик ругался, пытаясь протиснуться между встречными экипажами.
Петербург уже окончательно проснулся, и, судя по происходящему на улицах, проснулся весьма не вовремя. Невский оказался забит каретами, санями и людьми. Возле лавок собирались группы горожан, споривших так громко, что их голоса доносились даже сквозь закрытые окна экипажа.
Кое-где стояли солдаты, но вместо привычного порядка Пален видел растерянность. Офицеры разговаривали между собой, унтер-офицеры ожидали распоряжений, а простые солдаты больше прислушивались к разговорам прохожих, чем следили за улицей.
К Михайловскому замку направлялось всё меньше людей. Ещё ночью туда стремились сановники, офицеры, придворные, желавшие первыми поздравить нового императора. Теперь же многие предпочитали держаться подальше. Словно замок внезапно сделался прокажённым местом. И Пален прекрасно понимал, почему. Люди не желали оказаться на стороне проигравших.
Он уже знал об объявленной Павлом амнистии. Особенно удивил ход Павла с назначением большой суммы денег за голову Палена. И граф был почти уверен, что ему стоит ожидать покушения. А он не хочет. Он верил, что есть ещё шанс. Он придумал, как решить проблему.
Ещё он знал, что по Петербургу распространяются воззвания, что в трактирах угощают за здоровье живого государя. Знал и о позиции Кутузова, который не пожелал открыто участвовать в заговоре, хотя и не предпринял решительных мер для его предотвращения.
Это обстоятельство особенно раздражало Палена. Михаил Илларионович был человеком опытным. Слишком опытным, чтобы не понимать, чем может закончиться происходящее. И если сейчас сохранял нейтралитет, то вовсе не из благородства. Скорее всего, просто ожидал, кто победит. И он, командующий корпусом, дислоцированным в Петербурге и его окрестностях, Кутузов, скорее присоединится к императору. Уже потому, что понимает стремление Беннигсена возглавить все войска.
На набережной Мойки карета замедлила ход. Впереди собралась толпа, из которой доносились крики, ругань и глухие удары. Несколько десятков горожан сошлись в настоящей драке. Люди валили друг друга в снег, хватали за воротники, били кулаками и сапогами. Кто-то размахивал палкой, другой пытался вырвать из рук противника бутылку. Возле стены дома стоял трактирщик и отчаянно кричал, призывая прекратить безобразие. Это была не Масленица, когда кулачные потехи считались привычным развлечением. Люди дрались за то, кого именно следует считать государем, за чьё здоровье пить вино и кому приносить присягу.
Пален отвернулся от окна. Вот оно. Началось. Ещё немного — и подобные драки перерастут в вооружённые столкновения. Солдаты разных полков станут выяснять отношения, офицеры примутся отдавать противоречивые приказы, а затем достаточно будет одного выстрела, чтобы по всему Петербургу полилась кровь.
Карета остановилась примерно за полверсты до Петропавловской крепости. Дальше проехать оказалось невозможно. Дорога была запружена людьми, стояли брошенные телеги, одна из которых лежала набок, рассыпав по снегу мешки с каким-то товаром. Между экипажами протискивались пешеходы, спорили извозчики, кричали торговки. Над всем этим висел гул множества голосов, время от времени перекрываемый колокольным звоном.
Пален вышел из кареты. Он был одет в неприметное партикулярное платье, больше подходившее чиновнику невысокого ранга, чем генерал-губернатору столицы. Шляпу надвинул на лоб, воротник поднял. Сопровождавшие его офицеры держались поодаль, изображая случайных прохожих.
Первое, что бросилось в глаза, — листки бумаги. Их читали повсюду. Один человек стоял возле фонаря и громко зачитывал написанное собравшимся вокруг горожанам. Другой передавал листок соседу. Третий, плохо разбирая буквы, водил пальцем по строкам.
«И почему я сам не додумался до листков таких?» — подумал граф.
Пален остановился, прислушался. Речь шла о живом императоре, о прощении заблудших, о верности присяге. Проклятье! Павел не просто спасся. Он начал действовать. Причём куда разумнее, чем можно было ожидать от человека, которого сам Пален привык считать вспыльчивым и неспособным к длительной политической игре.
Неподалёку стояли семёновцы. Батальон, направленный сюда ещё раньше. Солдаты выстроились достаточно плотно, офицеры держались впереди, однако никакого движения к крепости не предпринимали. Пален рассчитывал, что при благоприятном стечении обстоятельств они смогут захватить Павла, объявив его самозванцем. А если потребуется, то и убить. Но теперь уже не был уверен, что семёновцы исполнят подобный приказ.
А затем открылись ворота Петропавловской крепости. Пален невольно подался вперёд. Сначала появились солдаты, расчищавшие дорогу. За ними вышли священники с иконами и хоругвями. Золотые оклады вспыхивали в лучах утреннего солнца, ветер шевелил церковные полотнища, а над толпой разнёсся протяжный голос певчих. Следом двигались новые люди, среди которых виднелись офицеры, духовенство и простые горожане.
Крестный ход! Пален почувствовал, как у него похолодели руки. Это был сильный ход. Очень сильный. Вывести людей из крепости под церковными хоругвями, поставить рядом с государем священнослужителей, заставить толпу молиться за его здравие — подобное могло оказаться опаснее целого полка.
Но затем он увидел нечто ещё более неприятное. Впереди, рядом с настоятелем Петропавловского собора, шёл человек в императорском мундире. Мундир был залит кровью.
Пален прищурился. Ну разумеется! Павел решил показать народу следы покушения. Продемонстрировать, что заговорщики пытались убить своего государя, а Господь сохранил ему жизнь. И если люди поверят, если увидят собственными глазами… Нет. Этого нельзя допустить.
— Убей его, — прошипел Пален, повернувшись к одному из сопровождавших офицеров и крепко ухватив того за рукав.
Офицер не сразу понял. Он посмотрел на графа, затем перевёл взгляд на крестный ход.
— Ваше сиятельство? — переспросил он, явно надеясь, что ослышался.
— Убей, — повторил Пален, приблизившись почти вплотную. — И немедленно уходи. Скачи прочь из Петербурга. Долги твои я покрою, деньги сестре передам. Много денег. Столько, сколько ты за всю жизнь не заработаешь.
Офицер побледнел. Он посмотрел на крестный ход, затем на Палена. Некоторое время молчал, словно пытался представить, что именно от него требуют. Убить императора? Здесь, среди сотен людей, под иконами и хоругвями?
— Будет исполнено, ваше сиятельство, — наконец произнёс он и поспешно отступил.
Но это не был порыв Палена. Он готовил операцию, он готовил людей. Так что пока всё шло по плану.
Между тем офицер, назначенный убийцей, окликнул ещё троих. Четверо мужчин отделились от остальных и направились к удобному месту, откуда можно было стрелять. У каждого имелось оружие, а главное — решимость исполнить приказ человека, от которого зависели их судьбы.
Пален проводил их взглядом, затем быстро переговорил с другими офицерами. Он уже продумал следующий шаг. И если всё получится, то не только избавится от Павла, но и сумеет представить произошедшее совершенно в ином свете.
А прогремели выстрелы, и двое упали… А в одного попали сразу две пули.