Литмир - Электронная Библиотека

Можно было бы позвонить отцу. Если он не собирается общаться со мной, то я могла бы попросить хотя бы финансовой помощи, пока я не закончу магистратуру. Но тут я картинно представила его лицо, его новую жену, их общую, уютную жизнь, для которой я, дочь из прошлой жизни, всегда буду обузой и напоминанием о ошибках молодости.

Нет. Унижаться я не буду. Никогда.

От этих мыслей стало так тоскливо и душно, что я прижалась лбом к холодному стеклу вагона, закрыв глаза.

Электричка дернулась, замедляя ход. Моя остановка.

Я вышла на платформу, закинула сумку с вещами на пару дней на плечо и зашагала по знакомой дороге. В «Тихих Ключах» уже пахло зимой. Вчерашний дождь ушел, и лужи на обочинах покрылись тонким, хрупким льдом, который приятно хрустел под подошвами кроссовок. Ветер пробирал до костей, щеки мгновенно стали ледяными, но этот холод был блаженен. Он замораживал мысли.

Бабушкин дом я увидела издалека. Это не был какой-нибудь ветхий сарай, каких в этом поселке хватало. Это был добротный, крепкий бревенчатый дом, потемневший от времени, но стоящий на веки вечные. С резными наличниками, с высокой, не протекающей крышей, с крепким крыльцом.

Я поднялась по ступенькам, тяжело дыша, и толкнула не запертую на ключ дверь. В сенях пахло сушеными травами, дровами и чем-то родным, до боли знакомым.

– Бабуль! – крикнула я, стягивая капюшон. – Я приехала!

Из комнаты, гордо выгнув спину и громко топая мягкими лапами по половицам, навстречу мне вышел огромный, пушистый кот Зигфрид. Он не побежал, а именно вышел, с истинно королевским достоинством, поднимая высокий хвост трубой. Кот подошел, громко, требовательно заорал и с разбегу ткнулся мокрым носом мне в руку.

Бабушка назвала этого пушистого засранца в честь принца из «Лебединого озера».

Я опустилась на корточки, уткнулась лицом в его теплую, пахнущую пылью и шерстью шубу, и, наконец-то, позволила себе выдохнуть.

– Полечка? – раздался из глубины дома мягкий, поставленный голос с легким, едва уловимым придыханием.

Я поднялась с корточек. В дверях кухни стояла бабушка. Даже в простом домашнем кардигане из тонкой шерсти она держалась так, словно на ней была балетная пачка: спина идеально прямая, подбородок чуть приподнят, движения плавные и совершенно бесшумные. Десятилетия у станка и на сцене Большого оставили в ней эту королевскую, лебединую грацию навсегда.

На кухне пахло топленым молоком, корицей и яблочной шарлоткой. На столе, покрытом безупречно белой кружевной скатертью, уже стоял заварочный чайник из добротного фаянса и тонкие фарфоровые чашки с золотой каемкой.

Никакого дешевого пластика – бабушка и за чаем наедине со мной сервировала стол, как к приему высокопоставленных гостей. Из гостиной доносились тихие, бархатные ноты: бабушка поставила пластинку с арией из «Травиаты».

– Иди, внучка, садись. Пей чай, пока горячий, – она пододвинула мне тарелку с румяным пирогом. Сама села напротив, изящно сложив руки на коленях. – Рассказывай. Как твои успехи? Клиенты не мучают? А учеба в институте?

Я коротко ответила, глотая обжигающий чай и стараясь, чтобы голос не дрогнул. Рассказывать про Игоря, про Оливию и про то, что мое сердце только что растоптали каблуком, я не могла. Бабушка и так достаточно настрадалась из-за мужчин.

Когда мой отец, ее единственный сын, сбежал к двадцатилетней студентке, бабушка не просто разозлилась – она разорвала с ним всякое общение. Для нее предательство семьи ради мимолетной страсти было страшным, непростительным грехом, и я боялась, что моя история станет для нее еще одним ударом.

– А как мама? – осторожно спросила бабушка, отламывая крошечный кусочек пирога. Отношения с моей матерью у них не сложились, но бабушка всегда соблюдала вежливый, аристократичный нейтралитет.

Я замялась, теребя ручку чашки.

– У мамы... все хорошо. К нам переехал Виталик.

Бабушка замерла. Ее тонкие брови слегка сошлись на переносице.

– Виталий? Этот тот неприятный мужчина, про которого ты мне рассказывала?– она аккуратно поставила чашку на блюдце, не позволив ей звякнуть. – Что ж... Я искренне рада за твою мать. После развода с твоим отцом она натерпелась одиночества, и женщина имеет право на личное счастье. Но... – бабушка посмотрела на меня своими умными, чуть грустными глазами, – жить под одной крышей с чужим мужчиной? Это же не просто неудобно, Полечка. Это вульгарно. Ты взрослая, красивая девушка, тебе это не нужно.

Мне стало так тошно, что кусок пирога встал поперек горла. Я сделала еще глоток чая, чтобы протолкнуть его, и тихо произнесла:

– Недавно мама аккуратно намекнула, что мне пора съезжать.

Тишина на кухне стала звенящей. Только с пластинки доносился печальный, надрывный голос тенора.

Бабушка аж отодвинулась от стола. В ее взгляде мелькнул настоящий шок, сменившийся ледяным, презрительным возмущением. Спина ее стала еще прямее.

– Что?! – ее голос обычно мягкий и оперный, зазвенел, как натянутая струна. – Твоя мать выгоняет родную дочь на улицу, чтобы освободить жилплощадь для своего ухажера? Да как она могла... Да что она о себе возомнила?

– Бабуль, стоп, – мне было обидно до слез, но привычка защищать мать сработала автоматически. – Мама не выгоняет. Она просто... она считает, что мне давно пора съехать. Мне скоро двадцать четыре, я должна строить свою жизнь, а не сидеть у нее под боком, мешая ей быть счастливой. Ей тоже нужно личное пространство.

Бабушка посмотрела на мои руки, лежащие на ее руке, и в ее глазах мелькнула бесконечная, щемящая жалость. Она-то знала, как мы, женщины, иногда сами себя обманываем, пытаясь найти оправдание тем, кто нас не любит так, как мы того заслуживаем.

– Глупая ты моя девочка, – почти шепотом произнесла она. – Строить свою жизнь... Эх, Полечка. Иногда, чтобы построить свой дом, не нужно выжигать чужой.

Я опустила глаза, и начала обводить пальцем узоры кружевной скатерти.

Папа, мама, Игорь...

Все они выбирали не меня.

Глава 21

Полина

– Полечка, а ты переезжай ко мне.

Я даже поперхнулась чаем.

– Бабуль, что ты такое говоришь? Это же глупость!

– Какая же глупость? – она чуть прищурилась. – У меня дом добротный, полно свободных места. Банька на дровах топится за час. Воздух – напейся. Яблоки в саду уродились в этом году, шарлотку буду печь хоть каждый день. А вечером поставим «Евгения Онегина», послушаем, как Хворостовский поет...

– Бабуль, – я мягко, но решительно покачала головой, – это невозможно. Мне до работы, до учебы – это же сорок минут на электричке туда, сорок обратно. Каждый день. Я буду возвращаться без ног.

– Так на машине быстрее, – парировала она. – У тебя же права есть.

– Права есть, – горько усмехаюсь, – Машины нет, бабуль. И денег на нее тоже нет.

Бабушка нахмурилась. Ее тонкие пальцы нервно забарабанили по скатерти. Она помолчала, потом, не глядя на меня, тихо произнесла:

– Ну... отец бы мог помочь. Если бы ему, конечно, было до тебя дело.

Я подняла глаза. Бабушка смотрела в сторону, на старую, выцветшую фотографию в серебряной рамке на буфете – там она сама, молодая, в пачке, с высоко поднятой головой, и какой-то партнер поддерживает ее в сложном па.

– А что, он что-то говорил? – осторожно спросила я.

– Да нет, – бабушка машет рукой, и этот жест такой презрительный, что я невольно улыбаюсь. – Он вообще ничего не говорит. Он просто... живет. Вот, на днях позвонил. Похвастался, что он со своей этой… Дашей… улетают на Мальдивы. На две недели. Виллу, говорит, сняли на берегу океана, шампанское пьют, на закат любуются.

Меня как током бьет. Мальдивы, океан, вилла. А я сижу тут, в деревне, с разбитым сердцем, с мыслью о том, где бы взять деньги на съемную комнату. А мой родной отец в это время пьет шампанское с женщиной, которая годится мне в старшие сестры.

18
{"b":"982687","o":1}