Через минуту его лицо начинает расслабляться. Он открывает глаза и смотрит на меня.
– Легче? – спрашиваю я.
– Да, – он кивает. – Намного легче. А ты хорошо разбираешься.
– Спасибо, – я улыбаюсь. – Это моя работа.
В этот момент в дверь стучат.
– Оливия Андреевна, извините, – в дверь просовывается голова Саши - нашего тренера. – Там клиент жалуется на тренажёр. Говорит, что-то сломалось. Можете посмотреть?
Оливия вздыхает и идёт к двери.
– Я сейчас, – говорит она и выходит, закрывая за собой дверь.
И мы остаёмся одни. Тишина. Только его дыхание и тихий гул кондиционера.
– Продолжай, – говорит он тихо. – Мне это помогает.
Я киваю и сажусь на корточки рядом с ним. Потом я осторожно кладу руку на его плечо.
– Теперь сделайте глубокий вдох, – говорю тихо. – И на выдохе поверните голову вправо. Медленно.
Он делает. Я чувствую, как под моей рукой расслабляются его мышцы и уходит напряжение.
– Отлично, – шепчу я. – Еще раз.
Он повторяет. И еще раз, и еще.
Я теряю счет времени. Мои руки помнят каждую линию его спины, каждую мышцу, каждый изгиб. Его тело горячее под моими пальцами, и я не могу оторваться. Это пытка и блаженство одновременно – так близко и так далеко.
Наконец он расслабляется полностью. Его дыхание становится ровным, мышцы – мягкими.
– Спасибо, – говорит он тихо. – Намного лучше.
Я убираю руку и встаю.
– Не за что, – говорю я. – Но вам нужно отдохнуть хотя бы два дня. Никаких становых, никаких тяжелых весов. Только лёгкие тренировки.
Он кивает и садится на диване. Потом смотрит на меня.
– Чувствуется профессионализм...Как насчет персональной работы со мной? Мне нужен кто-то, кто понимает, что делает.
Сердце ухает вниз, и от его стремительного падения звенит в ушах.
– Я… я подумаю, – говорю тихо. – Мне нужно проверить расписание.
Он кивает.
– Хорошо. Скажи Оливии, чтобы согласовала.
Я киваю, а Игорь берет телефон и переключает все свое внимание на него. На меня больше не смотрит.
Глава 6
Полина
Я открываю дверь своим ключом, переступаю порог, и меня тут же накрывает запах. Жареная курица, апельсин, какие-то специи, кажется, розмарин. Мама запекает курицу в апельсинах только в одном случае…
Я медленно выдыхаю и инстинктивно опускаю взгляд на коврик у двери. И, конечно, нахожу их. Мужские ботинки. Черные, на толстой подошве, с потертыми носками.
Не успеваю я стянуть пальто, как в прихожей появляется мама. Она в бордовом платье с запахом. Она купила его полгода назад «на случай» и до сегодняшнего дня так и не надевала. На шее – тонкая золотая цепочка, в ушах поблескивают маленькие сережки-гвоздики. Волосы уложены в мягкие локоны, на щеках – румянец от выпитого вина.
Она останавливается передо мной, и я вижу в ее глазах осторожность.
– Полинка, – она улыбается, но в уголке её рта прячется напряжение. – У нас... у нас Виталик в гостях.
Мама пытается поймать мой взгляд, прочитать реакцию на лице. Я разматываю шарф, стягиваю куртку с плеч и вешаю на крючок рядом с темно-серым мужским пальто.
– Я догадалась, – говорю я спокойно, подхожу к ней и чмокую в щеку.
Мама чуть расслабляется. Улыбается шире.
– Ну да… – Она мнется, теребит пальцами край платья. – Полинка... ты сердишься?
Вот оно. Тот самый вопрос, который мама задаёт мне каждый раз, когда Виталий переступает порог нашей квартиры. Каждый раз с той же надеждой, что я скажу «нет, всё хорошо».
Я смотрю на её лицо – измученное за эти полтора года, с новыми морщинками у глаз, которые появились совсем недавно, и чувствую укол вины. Мама боится, что я осужу её. Боится, что я не пойму.
Разве я могу ее судить?
Я прекрасно помню, как полтора года назад, когда отец ушёл к молодой вертихвостке, мама плакала навзрыд по ночам. Ходила по квартире, как призрак, и бормотала что-то себе под нос. Она потом полгода не могла встать с кровати – просто лежала и смотрела в потолок.
Я вытаскивала её из этого состояния. День за днем, неделю за неделей. Заставляла есть, хотя она морщилась и отворачивалась. Заставляла выходить на улицу, а она цеплялась за дверной косяк, как за последнюю опору. Возила к психологу, она плакала в машине и говорила: «Это не поможет, Полечка, ничего не поможет».
Я поставила свою жизнь на паузу. Даже взяла академку на один семестр, потому что боялась оставлять ее одну. В свои двадцать три года я живу с мамой, хотя Каро уже полгода зовёт меня съехаться, снять квартиру вдвоем. Но я не могу. Потому что знаю: если я уеду, она снова сорвется.
– Я не сержусь, мам. Правда…
Она выдыхает. Плечи её опускаются, напряжение уходит.
– Хорошо... – она снова улыбается. – Ты же знаешь, как Виталик важен для меня. Он хороший человек, Полинка. Он меня... он меня спас считай.
Я заставляю себя улыбнуться, проглатывая разлившуюся от ее слов горечь во рту.
Мама забывает, что меня тоже бросили. Мама потеряла мужа, а я – отца. Но я не имею права жаловаться. Только вот ее потеря – это целая жизнь, которую они прожили вместе. А моя... моя – это просто детство, которое закончилось слишком рано.
– Я знаю, мам. Все хорошо, – я быстро меняю тему. – Я такая голодная, есть что-нибудь на ужин?
Она сияет. Ласково, по-детски хлопает меня по щеке.
– Ой, Полинка, ты моя хорошая! Я сейчас, я только проверю курицу.
Она убегает на кухню, и я слышу, как она что-то напевает себе под нос.
Я стягиваю свитер через голову, поправляю выбившиеся кудри. Несколько светлых завитков, как всегда, не желают сидеть смирно, и иду на кухню.
Виталий сидит за столом. На нем клетчатая рубашка, заправленная в джинсы. Лицо – обычное, ничем не примечательное. Немного лысоват, с небольшими мешками под глазами. Он смотрит на меня и улыбается уголками губ.
– Полина, привет, – говорит он. – Как дела?
– Нормально, – отвечаю я, подходя к столу.
– Садись, садись, – мама суетится, пододвигает мне стул. – Сейчас курицу достану. Виталик вино открыл, красное, хорошее. Налить тебе?
– Не надо, – говорю я. – Завтра на работу.
– Ой, ну ладно, чуть-чуть, – мама уже тянется за бутылкой.
Я сажусь. Стол накрыт по-праздничному: скатерть, которую мама достаёт только на Новый год, приборы, салфетки. В центре – блюдо с курицей в апельсинах, рядом – салат, хлеб, нарезка. Бутылка красного вина уже откупорена, наполовину пуста.
Виталий наливает мне в бокал, совсем немного.
– Устала? – спрашивает он. – Много клиентов сегодня?
– Нормально, – отвечаю я. – Как всегда.
– Ты не перерабатываешь? – он смотрит на меня с той самой заботой, которая меня всегда немного раздражает. – Ты же молодая, тебе надо отдыхать, а ты упахиваешься как ломовая лошадь. Я в твоем возрасте кутил ночами.
Мама хихикает, Виталий блаженно улыбается, довольный неудачной шуткой.
Я натянуто улыбаюсь и смотрю на ровный профиль маминого ухажера.
Виталий – не плохой человек. Я хочу, чтобы это звучало честно, потому что я часто ловлю себя на мысли, что бываю к нему несправедлива. Он правда любит маму. По-своему, но любит.
Он менеджер среднего звена в строительной компании. И это, кажется, объясняет в нём всё. Он человек-проект. Он привык, что у всего есть план, смета, дедлайн. Мама всегда слушает его с раскрытым ртом, как будто он рассказывает про устройство вселенной. А он доволен, что его слушают. Он привык, что на работе его слушают подчинённые. И дома ему нужно то же самое.
А еще он строит из себя заботливого отчима… И это то, что мне в нем не нравится. Но самое странное – это не его напускная забота, а то, что в последние недели Виталий начал оставлять в нашей квартире свои вещи.
Сначала это было незаметно. Зубная щетка в стакане в ванной, потом – его тапочки рядом с мамиными у кровати, закончилось все его футболками в шкафу, аккуратно разложенные между мамиными платьями.