Литмир - Электронная Библиотека

Тишина на кухне стала такой густой, что в ней можно было тонуть.

Виталик в нашей квартире! Каждый день! Он ведь ходит в своих клетчатых рубашках даже дома! Мы живем в двадцать первом веке, у нас центральное отопление, но Виталик, видимо, считал себя потомственным лесорубом из Орегона.

Моя рука дрожит. Ложка предательски выскальзывает из пальцев и с громким «плюх» шлепается прямо в тарелку. Горячие брызги куриного бульона окатывают запястье, но я даже не морщусь.

– Мам... – мой голос звучит чужим, писклявым. – А как же я?

– А что ты? – мама виновато улыбается, тянется через стол, чтобы накрыть мою руку своей. – Все хорошо, Полинка. Места нам хватит. Диван в гостиной расстилается, или ты можешь в своей комнате... Ну, мы как-нибудь утрясем. Нас же всего трое, мы же не чужие люди!

Меня накрывает волна такой тошноты, что я инстинктивно отодвигаю тарелку с супом. Я закрываю глаза и на секунду представляю эту картину: вечер, я захожу на кухню в полотенце, а там Виталик в своей фланелевой клетчатой рубашке жарит яичницу. Виталик, который громко чавкает. Виталик, который дает мне советы по жизни. Виталик, который смотрит на мою маму так, словно он теперь здесь хозяин.

Меня реально тошнит.

– Мам, мы не можем жить втроем, – выдавливаю я, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Я не могу. Я взрослая, у меня своя жизнь…

– Вот именно! – мама вдруг оживляется, – Ты взрослая девушка. Ты же молодая, красивая. Тебе нужно свое пространство. Вдруг ты захочешь кого-то привести?

– Мам, я что-то не совсем понимаю… Ты хочешь, чтобы я съехала?

И тут мама поднимает на меня глаза.

Они влажные. На ресницах дрожат слезы, но она старательно моргает, чтобы они не упали. Она смотрит на меня так, как смотрела, когда мне было пять и я разбила ее любимую вазу. С такой бесконечной, болезненной любовью и такой виной, что у меня сжимается сердце.

– Полинка, ты только не думай, что я тебя выгоняю… Я тебя ни за что не выгоню! Ты ведь моя любимая. Я для тебя на свете все сделаю!

Она замолкает, проводит дрожащей рукой по лицу, и одна слеза все-таки скатывается по морщинке у носа.

– Но ты же помнишь... – она тихо смеется, горько и коротко. – Я полтора года приходила в себя после ухода твоего отца. А Виталик… Я впервые за долгие годы чувствую, что я – женщина. Я хочу, чтобы он обнимал меня на кухне, и чтобы мне не было неловко, что дочь за стеной. Я хочу... просто быть с ним.

Она снова замолкает, смотрит на меня умоляюще.

– Я не говорю, что ты должна уехать завтра. Ты живи здесь столько, сколько нужно. Просто... – она закусывает губу. – Просто подумай, солнышко. Подумай, как тебе будет лучше. У тебя своя жизнь впереди. Ты красивая, молодая, у тебя ухажеров, наверное. хоть отбавляй. Тебе... тебе нужно свое гнездо. Свои стены. Куда ты сможешь... – она краснеет вдруг, отчаянно краснеет. – Куда ты сможешь мужчину привести, не стесняясь. Не думая о том, что мама за стенкой вздыхает.

Она замолкает и смотрит на меня. В ее глазах – мольба, беззащитная просьба, что я понимаю: она не манипулирует. Она просто любит. Любит меня и своего Виталика. И разрывается между нами, и надеется, что я сама, по своей доброй воле, сделаю ей этот подарок. Отпущу ее.

Мне больно. Так больно, что дышать больно.

Внутри меня поднимается волна неприятной, жгучей обиды. Неужели я действительно стала помехой?

Слезы подступают к горлу, жгут глаза. Я сжимаю кулаки под столом, чтобы не задрожали.

Я давно бы уже сняла квартиру, если бы не мама. Ведь я здесь только из-за нее.

Помню, год назад Каро съезжала со старой квартиры и предлагала съехаться, вместе искать двушку, или трешку поближе к центру. Я загорелась. Уже мебель в голове расставила. Пришла домой, начала собирать вещи, а мама рыдает на кухне. Схватилась за сердце, за голову, твердила, что не переживет, если я, также как и отец, ее брошу, что она одна не справится, что умрет от тоски.

Я, конечно, осталась. Куда денешься, когда родной человек смотрит на тебя такими глазами, как утопающий на спасательный круг.

А теперь уже поздно. Каролина завела собаку, какого-то нелепого корги по имени Бублик, потом еще и кота подобрала. У нее свой уклад, своя жизнь, свои ритуалы. Разве я могу ей сейчас написать: «Каро, помнишь, ты год назад предлагала мне переехать к тебе? Я надумала. Я согласна!»

И вот получается, что мама справилась. Выкарабкалась из своей депрессии, нашла Виталика, снова начала жить. А я... я вдруг оказалась ей обузой. Третьим лишним в ее новой счастливой жизни.

Это глупо, но я чувствую себя преданной. Использованной. Будто меня держали здесь не потому, что я нужна, а потому, что было удобно. А как только появилась замена, мягко, с любовью, но все равно попросили на выход.

– Ладно, мам, я тебя услышала, – встаю из-за стола, пытаясь справиться с сжимающей болью за грудиной.

– А суп, Полинка? Суп не доела!

– Аппетит пропал.

Глава 16

Полина

Тротуар предательски блестит под ногами. Ледяная корка на асфальте тонкая, коварная, я иду мелкими шажками, расставив руки, как пингвин, и ругаю себя за то, что надела не те ботинки.

Сверху сыплет редкий, ленивый снег. Крупные мокрые хлопья падают на ресницы, тают, оставляя холодные капли. Ноябрь. До зимы еще далеко, но в воздухе уже пахнет ею.

Телефон в кармане куртки вибрирует. Пальцы немеют, когда пытаюсь его вытащить. На экране высвечивается контакт бабушки.

Блин, она ведь звонила мне пару дней назад, я была на работе, обещала ей перезвонить. Мама огорошила меня своей новостью, чем выбила из привычного устоя жизни.

– Алло? Полинчик? – голос бабушки Зины теплый, чуть хриплый, как всегда, будто она только что проснулась. – Как дела, моя хорошая?

Я останавливаюсь, прижимаюсь спиной к холодному фонарному столбу. Снег кружится вокруг, липнет к волосам.

– Привет, бабуль, – говорю я. – Прости, что не перезвонила. Совсем забегалась. Как дела у тебя?

– Ничего, родная. Я пирог с капустой поставила, – бабушка оживляется, и я слышу, как она отодвигает стул, наверное, идет на кухню. – Ты бы заехала на выходных, а? Я тебе банку варенья из белой смородины припасла, ты же ее любишь. И пирог будет.

Бабушка Зина – по папиной линии, и живет она в “Ключах”, где я проводила много времени в детстве, и где познакомилась с Игорем и его семьей.

Когда отец ушел к своей любовнице, а мама лежала лицом к стене и не видела солнца, бабушка приезжала из "Ключей" на двух пересадках. Привозила банки с соленьями, вязаные носки и пахла сушеными травами и дровами.

Она ругала отца, несмотря на то, что он был ее сыном, обнимала меня и поддерживала. И сейчас, стоя на скользкой улице, под мокрым снегом, я чувствую, как ее голос в трубке обнимает меня крепче, чем любые руки.

– Давление вот скачет, то вверх, то вниз, – продолжает она свой рассказ. – Врач ругается, говорит, таблетки пей. А я забываю. Ты же знаешь меня.

– Бабуль! – я невольно повышаю голос. – Ты же обещала!

– Ой, да ладно тебе, – смеется она. – Я сегодня пила, честно. А соседи... Соседи, представляешь, козу завели.

– Козу? – я хмыкаю, вытирая нос пальцами. – Какую еще козу?

– Да соседку Марину знаешь? Ту, что через забор. Вот она козу купила. Говорит, молоко свое, натуральное. А коза – вредная. Как увидит меня, так блеет, будто я у нее молоко украла. Я ей хлеб даю, а она не берет. Гордая очень.

Я смеюсь, и снег на ресницах тает от тепла щек.

– А ты как, Полинчик? – голос бабушки вдруг становится тише, внимательнее. Она меня всегда чувствует. – Что-то голос у тебя... Не больна ли?

Я замираю. Хочется рассказать все: и про Игоря, и про маму, и про Виталика, и про то, что я впервые не знаю, что делать со своей жизнью…

13
{"b":"982687","o":1}