Литмир - Электронная Библиотека

Мама его годами не могла уговорить хотя бы на Сочи, папа все время прикрывался занятостью. А свою молодую жену он полгода назад в Хорватию свозил, и Мальдивами балует.

Может, Виталик в клетчатых рубашках и не такой уж и плохой, на фоне моего папаши?..

– Ну и пусть, – выдавливаю я. – Пусть пьют свое шампанское.

– Ах, пусть, значит! – бабушка вдруг резко выпрямляется, и в ее глазах вспыхивает настоящий огонь. – Нет, Полечка, не пусть! Как он мог? Дочери жить негде, а он – на Мальдивы! С этой... с этой... – она явно не может подобрать подходящее слово, и это прекрасно, потому что в ее репертуаре, видимо, просто нет таких выражений. – С этой девицей! Да он... он же отец! Он же должен был примчаться, узнать, что случилось, обнять, помочь! А он... – бабушка даже привстает со стула, опираясь ладонями о стол. – Да я ему... да я бы ему... Зигфрид, иди сюда, мой маленький маэстро!

Кот, который до этого мирно дремал у меня на коленях, лениво открывает один голубой глаз, нехотя поднимается, тянется, выгнув спину дугой, и грациозно спрыгивает на пол.

Он подходит к бабушке, трется щекой о ее ногу, и она наклоняется, чтобы погладить его, приговаривая:

– Иди ко мне, мой маленький принцессик. Иди, мой Зигочка-Зигфридушка. Вот какой ты у нас умный, вот какой благородный. Не то, что некоторые отцы-бессовестники.

Я не выдерживаю и рассмеиваюсь сквозь слезы. Бабушка называет этого огромного, величественного кота – принцессиком, Зигочкой, маэстро, а иногда и вовсе «моя маленькая балеринка», потому что он умеет смешно переступать на задних лапках. И этот контраст между его царственной внешностью и этими сюсюкающими прозвищами просто уморительный.

– Ладно, – бабушка выпрямляется, поправляет кардиган и снова становится похожа на ту самую лебедушку с фотографии. – Хватит реветь. Иди в баньку. Я тебе веников запарю, травок накидаю. Попаришься, пропотеешь, и вся дурь из головы выйдет.

Через час я сижу на полке в натопленной бане, окруженная облаками березового пара. Закрыв глаза, позволяю теплу и запаху березы сделать свое дело.

А потом – чистая простыня, пуховая перина, тяжелое, теплое одеяло. Я забираюсь в кровать, и через минуту рядом, мурлыча, как маленький моторчик, укладывается Зигфрид. Он устраивается у меня под боком, кладет свою тяжелую, пушистую голову мне на плечо и закрывает глаза.

Я глажу его теплую, мягкую шерсть, слушаю, как за стеной тихо, почти неслышно играет какая-то старая ария. И впервые за весь день чувствую, что я в безопасности.

…

Следующим утром я просыпаюсь от того, что Зигфрид лижет меня в щеку своим шершавым языком, требуя внимания. Бабушка уже на ногах. В своей неизменной белой блузке и темной юбке, с идеально уложенными седыми волосами. Она стоит у плиты и помешивает что-то в большой кастрюле, напевая себе под нос.

– Доброе утро, Полечка, – улыбается она, увидев меня. – Вставай, умывайся. Каша почти готова, а потом будем пирог месить. Земляничный в этот раз… Я с лета ягоду заморозила.

Мы проводим этот день так, словно время останавливается. Готовим, смеемся, вспоминаем мое детство, когда я приезжала к бабушке на лето и бегала босиком по траве. Бабушка рассказывает про свои гастроли, про то, как однажды в Париже у нее рвалась пачка прямо во время выступления, и как партнер ловко прикрывал ее своей спиной, чтобы зрители ничего не заметили. Я хохочу до слез.

После обеда мы устраиваемся в гостиной, бабушка включает старый черно-белый фильм, кажется, «Римские каникулы», и мы смотрим его, укрывшись одним пледом, попивая чай с мятой. Зигфрид располагается у моих ног, изредка лениво пошевеливая хвостом.

Мне так хорошо, что я даже не вспоминаю о своих проблемах. Жаль только, что завтра воскресенье, и мне придется ехать обратно в город. Возвращаться в свою жизнь, которая вдруг становится такой сложной и запутанной.

Вечером я сижу в кресле с телефоном, переписываюсь с Каро. Она присылает мне мемы про бывших и пишет, что гордится мной, что я правильно делаю, что уехала. Я глажу Зигфрида, который снова устраивается у меня на коленях, и улыбаюсь экрану.

Дверь скрипит, и входит бабушка с авоськой в руке.

– Ой, Полечка, ты не поверишь, – начинает она, снимая платок. – Иду из магазина, а навстречу мне Нонна Сергеевна. Помнишь, Сивцова? Та, что в большом доме на углу живет?

Я замираю. Сивцовы.

– Она недавно из санатория вернулась, из Карловых Вар, — продолжает бабушка, не замечая моего замешательства. – Рассказывает, что там замечательно, воды лечебные, грязи. А потом как пригласит нас на чай! Говорит, давно не виделись, надо поговорить.

– Бабуль, – я быстро мотаю головой, – может, в другой раз? Я устала что-то...

– Полечка, ты не знай когда еще приедешь… Пойдем, познакомлю тебя с Нонной. Она хорошая женщина, хоть и немного чудаковатая.

Я хочу еще поспорить, но понимаю, что бесполезно. Бабушка, если уж что-то решает, переубедить ее невозможно. Тем более что отказываться от приглашения просто невежливо.

Через десять минут мы уже идем по улице. Я кутаюсь в куртку, хотя вечер не такой уж холодный.

Мы подходим к дому, и у меня перехватывает дыхание.

Дом бабушки и дедушки Игоря.

И это не просто дом... Это дворец! Двухэтажный, из светлого камня, с колоннами, с огромными окнами, с идеально подстриженным газоном перед входом. Я сразу узнаю его. Я помню этот дом из детства, когда мы с Игорем бегали по этому участку, лазили на старые яблони и строили шалаши в кустах.

– Бабуль, – шепчу я, хватая ее за руку, – может, не надо? Пойдем домой...

– Поль, не выдумывай, – отрезает бабушка, уже нажимая на кнопку звонка.

Дверь открывается почти мгновенно, словно кто-то стоит за ней и ждет. На пороге появляется женщина лет семидесяти, но выглядящая гораздо моложе. Высокая, худая, с безупречной укладкой и в дорогом кашемировом кардигане. Она улыбается, но в ее глазах мелькает легкое удивление.

– А, это ты, Зина! – восклицает она. – Заходи, заходи! Ой, неужели это Полинка? Только по кудряшкам тебя узнала, Поль!

– Здравствуйте, Нонна Сергеевна!

Я слабо улыбаюсь, чувствуя, как щеки предательски розовеют.

– Проходите, проходите, – суетится Нонна Сергеевна, отступая в сторону. – Сережа! Зина пришла, и Полечка с ней! Помнишь, маленькая такая была, с Игорем нашим дружила?

Из глубины дома выходит высокий, седой мужчина с суровым лицом, но с добрыми глазами – дед Игоря. Он кивает нам, здоровается, и мы проходим в гостиную.

Там, на диване перед огромным телевизором, сидит мальчик. Он лениво поворачивает голову в нашу сторону, и у меня внутри все обрывается.

Лев. Младший брат Игоря.

– Здравствуйте, – лениво произносит Лев, даже не вставая с дивана. Он только кивает, продолжая смотреть телевизор, где показывают какой-то спортивный канал.

Нонна Сергеевна усаживает нас за стол, который уже накрыт скатертью с вышивкой и уставлен блюдами с пирожными, фруктами и чаем.

Я молча сажусь рядом с бабушкой, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Игоря здесь нет. Только Лева. Это меня немного успокаивает.

– Ну что, Нонна, как тебе Карловы Вары? – спрашивает бабушка, беря чашку чая.

– Ох, Зина, прекрасно! – оживляется Нонна Сергеевна. – Воды чудесные, процедуры замечательные. Я там такой курс прошла, что чувствую себя на двадцать лет моложе!

Они увлекаются разговором про санаторий, про врачей, про процедуры. Я молчу, стараюсь не привлекать к себе внимания, и пью чай маленькими глотками.

– А как же ваши внуки? – спрашивает бабушка. – Давно их не видела у нас, в Ключах.

– Ох, Зина, – вздыхает Нонна Сергеевна, – Марк совсем закопался в своих делах. Мэр все-таки, город большой, проблем много. Он даже на день рождения не приехал, только позвонил. Говорит, завал на работе.

– А Лиза? – спрашивает бабушка. – Говорят, она на сносях была.

– Да, внучку нам подарила! – просияла Нонна Сергеевна. – Сонечкой назвали. Такая красивая девочка, похожа на маму. Лиза сейчас с мужем в своем доме живет, тоже некогда им, Софийка маленькая ведь.

19
{"b":"982687","o":1}